Нити жизни (СИ) - де Море Эль - Страница 58

Я пошла к двери, и всё вокруг меня плыло и качалось. Но оставаться тут давило на меня еще больше, чем наковальня у меня в голове.

На секунду задержавшись, я всё же добавила:

— В жизни случаются ошибки, неудачи, однако, мы просто продолжаем жить. Верно? — голос к тому моменту у меня был несколько надтреснутый.

Ответа я так и не дождалась. И это было к лучшему. Чем ждать, пока он синхронизирует информацию и, придя к выводу бредовых аналогий, начнет их загрузку в меня. Нет, уж дудки!

Я вышла, но мне показалось, что я услышала что-то… обратное?

Но, заверила себя, что, дескать, ничегошеньки и близко не было. И всё это классический случай моей «не от мира сего» безрассудности, пытающейся найти скрытый ракурс, причем, всегда и во всем. Так что, пора прекращать тупить и идти у неё на поводу.

Чехов сказал: «Истинное счастье в одиночестве».

И он был прав — ни о ком не думать, никого не ждать, никого не представлять рядом с собой и не воспринимать всерьез. Потому, только так и надо, а всё остальные образы действий — это обман, который просто-напросто тщетно терзает нам душу, а там-то, в результате, не остается ни ран, ни опыта — одна изжога.

В интернетовской группе от меня в тот день появилась надпись:

15 Святая ночь

Традиционные зимние праздники в Нью-Йорке — неадекватный марафон, который завладевает всеми. В своём роде открытый вирус, которым все почему-то воодушевленно заболевают. Находиться в этом городе в этот срок — полнейшее безумие, не для слабонервных. Нужно иметь определенную закалку. Не знаю, кому как, а для меня — это не больше, чем сумасшедший дом.

Рождественский дух? Тьфу!

Все эти звуки, запахи, огни, ёлки, витрины, бродящие по улицам полчища клонов Санта Клауса, армии эльфов и фей в костюмах. Многие соседи вдруг мнят себя оперными певцами и демонстрируют это другим, воя во дворах. А что делают горожане с домами? Гирляндами здесь украшено всё: балконы и окна, козырьки подъездов и контуры зданий, безвкусные игрушки разных сказочных и мультипликационных персонажей на газонах и подъездных дорожках. Буржуи! Нет бы, поберечь электричество и собственный бюджет.

А чрезмерно счастливые рожи с радостным предвкушением чего-то необычного, что почему-то возможно только в декабре, могут довести кого угодно до дурки.

Из каждого угла доносится музыка: рождественские гимны, классические новогодние мелодии, джаз и песни Фрэнка Синатры.

И в каждый очередной раз, слыша и видя это, я хочу сказать этому безмозглому миру: Всё! Стоп!

Это случилось два месяца назад. С начала всей этой катавасии, а именно, после Дня благодарения, примерно в числах двадцатых ноября, меня отпустили на «каникулы». Оставаться в больнице больше причин не было. Точнее, они были, но с ними уже ничего не сделать. И так, с саквояжем в руках, комплектом таблеток за пазухой и бессрочным ожиданием в списке на квоту операции по пересадке сердца, я вернулась домой. С того момента и до сегодняшнего дня из дому я практически не выходила. Слишком уж был тяжек груз моих мыслей, чтоб с ним передвигаться. Поэтому, я лежала в своей комнате и медленно тлела за задвинутыми шторами, которые каждое утро приходила нахально раздергивать моя мамочка, как впрочем, и в этот раз.

— Доброе утро, доча, — сказанула она, выполнив ритуал, — пора просыпаться.

Луч солнца пробил стекло моего окна и заскочил недипломатично прямо в глаза. Я нахмурилась. От бессонницы, мучавшей меня череду ночей, глаза распухли и болели. Так еще и нападают ни за что, ни про что.

— Мам, — кричу я в духе обидчивого подростка и натягиваю на себя одеяло.

— Что? — вопрошает она, — вылезай из своего убежища! — её рука уже щекочет мои бока. И я думаю о том, как она может вот так вести себя, как будто, у нас обычная жизнь?

— Ну, блин! — я раздраженно отмахиваюсь: одновременно борюсь с пляшущими по моему телу конечностями и сползающим от этого вертежа одеялом.

Она — неугомонная. Не отступает от натиска, и вдобавок хихикает.

И почему всех так и подмывает «бульдозером» въезжать в мою жизнь? Нарушать моё уединение и загребать часть ломтя себе — не понимаю.

— Всё! всё! — повторяю я разгневанным голосом. Сажусь и смотрю в её глаза пристально-пристально, и на душе у меня — мрак.

— Ну, что ты… — Её голос меняет тональность. Это — жалость.

— Ни-че-го! — Я уронила голову в ладони. И кто-то пошел другим путем.

— Уже почти час дня, сегодня рождество, — лепечет мама, — не хочешь принарядиться и спуститься к нам? — Бодрость её голоса просто изумляет.

— Нет, — отвечаю я.

— А между тем, намечается что-то грандиозное! Твоя сестра сказала, что приведет гостей. Не знаешь, кто это может быть? Не уж-то её молодой человек, недаром папа разнервничался.

— Мне всё равно!

— А как же на счет того, чтобы проникнуться праздничным настроением?

Я вздыхаю:

— У меня просто вечный праздник.

Её выдавленная кое-как улыбка разбирает меня сказать: «Не притворяйся — маска прилипнет!». Но я не произношу этого вслух.

— Хорошо, милая, я пойду, а ты приходи. Мы тебя ждем, — сказав это, она чмокнула меня в щеку и после слегка потерла пальцами, видимо, оттирая отпечаток губной помады, нацепленную, как всегда, в виде правильного оттенка.

Повалявшись еще немного, я оторвала свою попу от кровати и заглянула в ванную. Там увидела себя в зеркале и ужаснулась — ну и чучело! И посмеялась: и ведь кто-то же целовал?!

Включила кран с горячей водой, и, дождавшись, когда зеркало запотело, написала — «ДУРА».

Разбавила воду и умылась, расчесала волосы и заплела в косу. Вытащила из косметички сестры пудру и нанесла на лицо, затем подводку для глаз, которой нарисовала себе маленькие стрелочки, слегка растушевав их в завершение.

«Ну вот, — подумала я: теперь можно в люди». Но, съехавшая с плеча лямка майки оголила мне неприятный вид — исполосованную грудь чудовищно отвратным шрамом.

И вглядываясь в зеркальное отражение, я вопросила:

— Ну, а тебя чем замазать, не подскажешь?

Шрам отмалчивался. Ясно дело, ему и так не плохо.

Переодеваться я не стала, осталась в привычной для себя пижаме.

Двигаясь еле-еле, как вареная, я сплавлялась по лестничным буграм. Войдя в гостиную и, проходя мимо телевизора, я обнаружила отца.

Приняв любимую позу: руки на подлокотнике кресла, ноги вытянуты на подставку, сам завернутый в халат, он наслаждался спокойным ленивым утром, смотря исторический канал. Но на самом деле это была лишь одна из записей, которые выходили в эфире российского телевидения каждую неделю в рамках документальной программы. И которые по просьбе папы, сестра скачивала после выпуска с интернета и загружала на диск, чтобы потом он мог изучить их в свободное время. Он этими документальными хрониками просто-

таки упивался.

Я оперлась о мягкую обивку спинки кресла и пропела в его лысеющее темечко:

— Привет.

— Привет, — поднял он голову, даже не вздрогнув. — Ты как раз вовремя. Тут о стоящих вещах рассказывают, даже я такое не знал.

— Правда? — Я наигранно подняла брови.

— Очень интересно! — Радовался он, что телевизор в полном его распоряжении. — Посмотришь со мной? Узнаешь что-то новое для себя. — Он махнул пультом, добавляя громкость.

Папа обожал всё связанное с историей. Это было его самое большое увлечение. Конечно, помимо многочасового, а иногда, и трехдневного загула летом на озеро в отдаленное Подмосковье, чтобы порыбачить. Хотя неизвестно, что его больше увлекало: рыбная ловля или выпитые бутылки водки с друзьями под уху. Куда ж без этого-то? Русскому человеку — никуда. И в этом он — не исключение.