Нити жизни (СИ) - де Море Эль - Страница 59

— Нет, спасибо, — вернувшись к вопросу, ответила я. — Потом как-нибудь.

Не хотелось быть невежливой, но меня это совсем не волновало, как и никого из нашей семьи. Достаточно только вспомнить, как он восклицал, когда мы отказывались от очередной передачи о Третьем рейхе, И.В. Сталине или Великой Отечественной войне.

«Это ж мировая история! — Не забывал он о поучениях. — Ничего-то вы не понимаете, вам бы только шмотки, косметика, да всё в таком духе».

Ну что сделать, папочка — о вкусах не спорят. Он терпеть не мог шоу и слезливые мыльные оперы, что позволяла себе мама, разнообразные музыкальные каналы, под которые частенько вытанцовывала сестрица, а мы все — историческую белиберду, которую благодаря ему, слышали не один раз. Он же мог смотреть её нескончаемо.

И тут, в мысли закрались не детские размышления: сколько я еще пробуду рядом и, что оставлю после? Вот, папе например, образ вечно скверно настроенного человека, который, живя в обществе, так и не смог стать его частью? А может, это моё — быть лишней деталью? Я не умею демонстрировать чувства, я не могу перестать прятать голову в песок. Мне проще быть колючей, как ёж. Я плохая дочь и я отлично это знаю.

Я скидываю шлепки и в носках забираюсь на диван, закрываю глаза, прижимаюсь щекой к папиному плечу.

— Ты чего? — говорит он, слегка удивленный.

— Передумала, — улыбнулась я. И тут же свернулась калачиком.

— Как, вы еще не готовы? — в гостиной появилась мама.

— К чему? — мы одновременно разинули рты.

Мама побелела и преувеличенно всплеснула руками:

— Сговорились? Скоро гости прибудут, а вы в таком разобранном виде. Что о нас подумают!

Папа сделал вид, что не понимает, о чем это она и произнес:

— Я никого не звал и не жду. И подмигнул мне: — а ты?

— Ум… — протянула я, как бы раздумывая, а затем отрицательно покачала головой.

— С ума меня свести хотите, да?

Папа тотчас принял оскорбленный вид и пробурчал с истинным патриотизмом:

— Я же ясно дал понять, что отмечать Новый год я буду, как и раньше — 31 декабря, а Рождество — седьмого. И никак иначе! А сегодня какое число? 24 декабря!

Мама испустила печальный стон, точно нами был допущен какой-то промах. Коварный прием. И скатав губы в единую линию, выдала:

— Тумба с ушами! Ты хоть можешь по-человечески одеться и отлепиться уже от этого, — мама махнула посудным полотенцем на телевизор, — хоть в день праздника. Весь окружающий мир готовится к торжеству, а тебе только войнушку смотреть. Деревянных солдатиков не подарить, а?

— Уймись, женщина, — сказал папа с неподдельной улыбкой. И перевел взгляд на меня: — я вроде не на командире батальона женился? Или?

Мама покачала головой, и мельком бросив взор на потолок, сказала:

— И чем я «ЭТО» счастье только заслужила?!

Мы с папой посмотрели друг на друга и засмеялись, будто в нас прорвало запасы из радости.

— У тебя полчаса, иначе вход пойдет тяжелая артиллерия, — пригрозила мама, а ты — взялась она за меня, — марш за мной на кухню.

— Вот так, — объявила я, — болеть некогда. — Мэм, — обратилась я к матери, поднявшись, — рядовая Полина Мельникова по вашему приказанию прибыла для поступления в ваше распоряжение, — я отдала ей честь.

Она смерила нас двоих презрительным взглядом:

— Клоуны!

Я не удержалась и, топая за её величеством в царство кухонной утвари, насаждала смехом бока. Естественно — тихо, в кулак.

— Вам бы всё выставлять в смешном виде, — возглашала она. — Я не против шуток, но нужно думать, когда это уместно, а когда просто невежественно глупо.

«Да, с моей мамой — шаг влево, шаг вправо, и всё! Расстрел!», — с этой мыслишкой я драматично плюхнулась на стул.

— Так, ладно. — Она пододвинула ко мне стакан с водой. Вытащила с подвесных полок две банки и одну пластинку из картонной упаковки, положила передо мной. — Выпей.

У меня глаза засверкали. Я демонстративно облизнулась, глядя на это пиршество:

— А что, в моем рационе теперь только сублимированные химические субстанции?

— Хватит паясничать, — вызывающе сказала она, — я о твоем здоровье забочусь. У тебя предписание. И раз положено, то будь любезна — выполняй.

Слушая её речь, я упёрла подбородок в ладонь и начала строить гримасы, беззвучно повторяя слова. Знала, что играю с огнем, но мне нравилось заводить её в разумных пределах, конечно.

Заметив мои невинные проделки, мама остановилась:

— В тебе хоть худо-бедно, но капля здравого смысла есть?

— Кто знает?! — я раздула щеки. — Во всяком случае — вскрытие покажет.

После этих слов она уставилась на меня сердитым взглядом.

— Ой, да ладно тебе, — сказала я, заводя руки за спину, соединяя. — Ну, подумаешь, что такого-то?! По-моему, всё логично. И мам, не гипнотизируй так меня — это дело не окупится. — Я заулыбалась.

— О-о-о… ну раз так, то ничего, найдем другое применение твоим талантам, — произнесла она, озарив меня узкой улыбочкой.

Для «другого» времени не осталось.

Зазвенел звонок и за дверью послышались болтовня, и хихиканье, побудив мамулю аж встрепенуться.

— Я дома, я вернулась! — закричала Алина, моя младшая сестра. — И я не одна, — Она влетела в дом, ведя за собой двух особей мужского пола.

«Ну, а как же иначе…» — я сползла вниз по стулу, оглядев возникших в кухне персонажей.

Раздался радостный голос Майкла:

— Привет, Полин!

— Салют! — я помахала ему рукой. И зацепилась глазами за человеческий обелиск за его спиной.

— Привет, — безразлично поздоровался столб, который, похоже, едва сносил моё присутствие.

В ответ я одарила его ненавидящим взглядом и отвернулась. Никто кроме нас эту неприязнь не улавливал.

— Имбирное печенье, пряные кексы, шоколад, вишневый и абрикосовый джем, засахаренные фрукты, — начала весело перечислять сестра, выгружая из бумажных пакетов разнообразные сласти. — Горячий сидр и глинтвейн, — добавил Майкл, звякнув стеклянным набором.

— А где же пряничный домик? — не удержалась я от сарказма.

В этот момент пунктуально зашел папа, с явным стремлением показать — кто в доме хозяин. Мама закатила глаза. Он все еще был в халате.

Нахохлившись, отец обратился к собравшимся персонажам, без всяких — по-русски:

— Это те, с кем я должен встречать праздники?

— Пап, — хмуро одернула Алина.

— Exactly, — сказала я, направив в его сторону пальцы-пистолеты. Давая осознать, что моё слово и жест выражают, что он попал в точку!

— Да, даже мысль об этом меня уже приводит в ужас, — изрек папа. Видок у него такой, что понять не сложно: либо они уберутся сами или он им поможет.

— Да, мам! — подхватила я, констатируя: а еще говорят Рождество — это семейный праздник, а у нас тут посторонние.

— Утихни, — прошипела сестра.

— И не собираюсь! — заявила я.

— Может, вы все успокоитесь?! — предложила мать, говоря на родном языке, и вернулась к английскому: — Алина, представь нам своих друзей! Мы все, — она подчеркнула это слово, — хотели бы познакомиться с нашими гостями.

— Конечно, — она немного отступила, чтобы их было лучше видно.

— Это — Майкл. Мы друзья, учимся в одной школе.

Тут я чуть смехом не прыснула. «Друзья?» Ага, держите карман шире! Бойфренд, Бойфренд!

— А это… — Она хотела представить Нейла, но не успела.

— Самый главный олень! — подстегнула я, заметив на его красном джемпере вышитую эмблему оленя. Экстраординарно!

— Что ты сказала? — спросил у меня папа, поняв по моему голосу, что я отморозила что-то веселенькое.

— Она сказала, что он олень, — перевела мою фразу мама. — У твоей дочки нет абсолютно никакого уважения ни к своей семье, ни к чужим людям.

На что папа ответил:

— А, что? По-моему, вполне, похож… на оленя-переростка.

Я покатилась со смеху.

— Если вы немедля это не прекратите, я передушу вас, как курей — одного за другим! — говорила мама, еле сдерживаясь от злости и вкладывая в голос мягкость, чтобы у «лишних ушей» не сложилось впечатление, что у нас тут назревает семейная стычка.