Обитель любви - Брискин Жаклин - Страница 139

— Что сказать, дорогая?

— Сегодня вечером... — еле слышно проговорила она. — Я скажу вечером.

— Вечером? Чтобы я весь день промучился? Это нечестно.

Он нежно снял пальцем пушинку с ее ресниц.

— Вечером у нас будет больше свободного времени.

— Я приду домой часов в десять.

— Так поздно? Ты куда-нибудь уезжаешь?

— Нет. Просто надо выполнить один ночной трюк. — Чтобы закончить разговор, он, наклонившись, поцеловал ее в губы. От нее пахло утром и еще чем-то неуловимо загадочным. Раньше он думал, что это духи, но теперь понял, что это ее природный запах. — Приготовишь мне ужин?

Как бы поздно Кингдон ни возвращался домой, Тесса готовила ему омлет с шампиньонами по-французски или какое-нибудь другое блюдо из тех, которые научилась делать в Руане. Они усаживались на кухне за большим выскобленным столом. Ее кулинарные навыки, конечно, не шли ни в какое сравнение с квалификацией тучного повара-француза, нанятого Амелией, но Кингдон больше любил блюда, которые готовила ему Тесса в полутемной кухне.

— Я придумаю что-нибудь необычное, — пообещала она.

— И побольше. Ты знаешь, что я бываю голодный как волк после трюковых полетов.

Кингдон встал с кровати и почувствовал, как его влечет к ней. Тесса была для него живым олицетворением уюта, благородства и покоя. Она была единственным по-настоящему добрым человеком в его жизни. В то же время он чувствовал к ней огромное физическое влечение, которое нисколько не умаляло в его глазах все остальное.

В одиннадцать часов утра Амелия находилась в своей гардеробной. Она рассматривала длинный ряд вечерних платьев и шеренгу тоненьких и узеньких туфелек из атласа, крепа, парчи и серебристой лайки. Когда она услышала телефонный звонок, во рту появился какой-то горький привкус. Она выпрямилась и замерла. В комнату вошла Кэтрин и спросила:

— Вы подойдете к телефону, миссис Ван Влит? Это мистер Три-Вэ.

На несколько секунд у Амелии закружилась голова, совсем как в те далекие дни, когда в суде слушалось «дело Дина» и она, приходя домой, падала в обморок. Она готовилась к этой минуте со вчерашнего дня, когда молодой врач с кустистыми, похожими на мохнатых жуков бровями взял у нее из вены кровь на анализ. Но сейчас у нее все равно было ощущение, что этот звонок застал ее врасплох. Глаза застилал туман.

— Миссис Ван Влит, вам плохо?

— Передай мистеру Ван Влиту, что я сейчас подойду, — каким-то далеким голосом сказала Амелия.

На негнущихся ногах, словно поднявшись после неловкого падения, она подошла к своему секретеру, села и сняла серебристую телефонную трубку...

— Слушаю, — только через минуту наконец смогла она произнести.

— Он только что звонил мне, — сказал на другом конце провода Три-Вэ и замолчал.

— Продолжай.

— Он звонил в Нью-Йорк Ландштейнеру, консультировался. Все три анализа показали разные группы крови.

— Дальше.

Ее сухой тон удивил его.

— У Тессы вторая группа, — произнес он и опять замолчал.

— Это я сама тебе сказала.

— У тебя первая, — быстро проговорил он и добавил: — А у меня четвертая.

Цифры кружились у нее перед глазами, кружилась голова. Она долго не могла понять простого смысла его слов.

— Амелия!

— Да.

— Если верить этой теории насчет групп крови, мое отцовство исключается.

— Значит, Бад?

— Метод еще официально не признан. Недостаточно проверенных опытами данных, и потом...

Он торопливо принялся объяснять ей, почему определение отцовства до сих пор возможно лишь на теоретическом уровне. Амелия ждала от него такой реакции в случае подтверждения отцовства Бада. Жадно глотая ртом воздух, будто она находилась на вершине горного пика, где воздух разрежен, она отняла от уха телефонную трубку.

Итак, Амелия бросила жребий и выиграла.

Для нее все возражения Три-Вэ в ту минуту были так же неуместны, как и вообще все прошлое. Наконец с нее было снято клеймо, поставленное здесь, в Паловерде, почти три десятка лет назад. Она давно простила Три-Вэ, горечь от его давнего поступка тоже прошла. Она не была злопамятной и забыла про все свои несчастья, у нее пропало ощущение, терзавшее ее много лет, что она носит в себе тайну, этакий дремлющий чумной вирус. Она попрощалась в эту минуту со всеми горестями в своей жизни, со всеми утратами. Амелия поклонялась разуму точно так же, как другие поклоняются Богу. В этом была ее сила и вместе с тем ее слабость. Законы наследственности были законами разума. Она бросила свой жребий — в отличие, может быть, от Три-Вэ — честно.

Она перебила его:

— Тесса никогда в этом не сомневалась. Я расскажу об этом Кингдону, как только он вернется домой.

Сидя в тесном кабинетике «Зефир-Филда», Кингдон натягивал на ноги меховые ботинки, которые он привез еще из Франции. Вообще-то в солнечном Лос-Анджелесе они были ни к чему. Но сегодня вечером было прохладно, к тому же он знал, что с каждой новой тысячей футов высоты температура воздуха будет падать на три градуса. Под летные штаны он надел кальсоны, а под кожаную летную куртку толстый свитер, в каких обычно ходят рыбаки. Захватив черные очки и шлем, он вышел на поле При свете фонарей ангара можно было увидеть стоявшие в два ряда по обеим сторонам взлетной полосы автомобили. Свет их фар должен был освещать Кингдону взлет и посадку.

Странное ощущение покоя, которое появилось у него еще утром, владело им и сейчас.

Он не испытывал страха.

Обычная боязнь, предшествовавшая раньше каждому трюку, казалась ему теперь бесполезной глупой штукой, которую он непонятно почему держал при себе, хотя сто раз мог бы выбросить. Страх пропал в нем в ту дождливую ночь, когда он попытался нащупать путь к свободе, отыскать потайную дверь в узком коридоре жизни.

По всему полю в разных местах были расставлены кинокамеры. Проходя мимо одной из них, Кингдон обратил внимание, что сверху она накрыта маленьким одеяльцем. «Словно лошадь попоной», — с улыбкой подумал он. Оператор топтался на месте и дул себе на ладони. Его дыхание мгновенно превращалось в белый пар.

— Удачи тебе, Кингдон, — пожелал он.

— Ты все настроил в своей камере? — отозвался Кингдон. — Смотри, дубль будет только один!

Смех оператора остался у Кингдона за спиной. Он обогнул дуговой прожектор, который походил на невиданного осьминога с огромным слепым глазом на макушке и щупальцами в виде толстых кабелей. Почти вся съемочная группа столпилась у стоявшего в тормозных колодках самолета. Римини, надевший по такому случаю пальто, нетерпеливо расхаживал взад-вперед. Увидев Кингдона, он устремился к нему, на ходу протягивая свою мясистую и холодную руку. Они обменялись рукопожатиями.

— А я изменил свое отношение к этому ночному полету, — сказал Римини, давая понять Кингдону, что тот может отбросить все свои вчерашние сомнения.

— Значит, я победил, — ответил Кингдон.

— Слава Богу, что ты уходишь из кино. А то скоро к моей язве добавится привычка нервно кусать ногти, а это будет уже слишком.

— Мой уход позволит тебе расслабиться и разжиреть.

Римини помолчал и сказал:

— Сажай свою «ласточку» помягче, Кингдон.

— Немного импровизации, если ты не против.

— Как раз то, что нужно!

Подошел Текс. Он сказал, как всегда, лаконично:

— До встречи!

— До встречи! — ответил Кингдон, пожав ему руку.

Дружба также многое для него значила, поэтому это рукопожатие отозвалось в нем душевной болью. Впрочем, Текс и сам был летчиком, так что Кингдону по крайней мере не нужно было отводить глаз. Оба знали поговорку: «Летай, пока летается. А судьба тебя сама найдет».

Кингдон надел шлем и очки. Кто-то передал ему меховые перчатки. Он обошел вокруг «ньюпора». Самолет был только что из ремонта. На нем стоял мотор Кертиса в девяносто лошадиных сил. Кингдон поставил правую ногу на крыло и ухватился за распорку, чтобы подтянуться вверх. Он неловко перекинул больную ногу в узкую кабину, взялся обеими руками за ее открытые края и медленно опустился на сиденье, попав в царство знакомых запахов: нитролака, бензина и касторового масла. Он пристегнулся и устроился поудобнее. Нажал на левую педаль, затем на правую, посмотрел через плечо назад, чтобы проследить, как поворачивается на хвосте руль направления. «Странно, — подумал он, — никогда не делал этого ночью». Он отжал ручку, потом взял ее на себя, отклонил влево и вправо. Ручка двигалась легко. Руль высоты и элероны были в порядке. Тросы соединения удовлетворенно поскрипывали.