Тайная жизнь растений - Сын У Ли - Страница 3

Проснувшись, я в первую очередь ощупал свои ноги, потом побежал в комнату к брату и лег рядом с ним. Вот тогда-то я почувствовал, что уже никогда не смогу оставить его и уйти.

3

Но это совсем не значило, что я так сразу решился посвятить ему всего себя и пожертвовать ради него всей жизнью. Тут нечем было гордиться, но и стыдиться, думаю, тоже было нечего — на героя я не тянул. Однако меня душила жалость к родителям. Мать целыми днями где-то пропадала, а отец молчал. Поливать деревья и траву в саду — вот и все его дела. Я практически не слышал, чтобы отец разговаривал. У матери как-то вырвалось, что после того, что случилось с братом, отец как будто лишился дара речи. На долю родителей достались лишь воспоминания о прошлом, почему-то пробуждающие в них угрызения совести, да дети, не оправдавшие надежд. Я не мог стать таким же, каким раньше был брат, не мог взять на себя его роль. Малодушие сбивало с ног и не давало подняться.

Вдобавок ко всему я стал принимать участие в это жутком мероприятии, которое было задумано, чтобы помочь брату удовлетворять его страсти. Это было грустно и отвратительно. Как нелепо, что ставший инвалидом человек испытывал все те же физиологические потребности, что и раньше, как возмутителен тот извращенный способ, который он вынужден был использовать для их удовлетворения, как больно было видеть любовь матери, которая на руках носила собственного сына в район красных фонарей. Я не мог жить так, как будто ничего не происходило. Может быть, смог бы, если бы не увидел все своими глазами, но после того, как я стал всему свидетелем, я уже не мог оставаться в стороне.

Это случилось как-то вечером. Я поужинал и сидел перед телевизором, как вдруг в комнату вошла мать, неся брата на спине. Отец в своей комнате играл сам с собой в корейские шашки. Если прислушаться, можно было уловить доносившийся до гостиной стук шашек о доску. Хотя мне необязательно было специально сосредотачиваться на нем. Отец постоянно стучал своими шашками, мне это было привычно, и я слышал этот звук просто потому что знал, — он есть.

Сидящий на спине у матери брат раздраженно говорил ей что-то: «…Ну, мне это не нравится». Они сели на диван, откуда он то и дело посматривал на меня, и, если наши взгляды встречались, тут же отворачивался. Через некоторое время он успокоился и уткнулся лицом матери в спину — как будто на что-то согласился. Широкие пустые штанины его брюк болтались над полом.

— Куда собираетесь? — безразлично спросил я.

Брат не ответил, мать тоже ничего не сказала. От них как будто исходила настойчивая просьба больше не интересоваться, куда же они идут, и я не стал. Мать посадила брата на заднее сиденье машины, сама села за руль. Обычно она просила меня возить их, а в этот раз — нет, мне это показалось странным. Я не мог избавиться от ощущения, что от меня что-то скрывают. И поехал за ними на такси.

Я понятия не имел, куда и зачем они могут ехать, поэтому моему удивлению не было предела, когда машина матери остановилась на «лотосовом рынке». Не знаю почему, но у нас уже давно повелось называть «лотосовым рынком» район проституток. Перед невысокими зданиями, отделенными от улицы полосатыми перегородками, через которые ничего не было видно, в свете красных ламп сидели, покачивая ногами, практически голые женщины, многие, как и подобает проституткам, нарочито нахально жевали жвачку и зазывали к себе проходящих мимо мужчин. Что здесь делала моя мать, было совершенно непонятно. Да еще и с братом.

Мать, неся на себе брата, который уткнулся лицом ей в спину, зашла в один из плотно прижатых друг к другу домишек. Пытавшийся зарыться лицом в спину матери сын выглядел невероятно жалко, она же шла куда-то твердой, уверенной походкой. Эта уверенность говорила сама за себя — она была здесь не в первый раз. Проститутки, которые только что сидели, жуя жвачку и зазывно покачивая ногами, с неподдающимся описанию выражением на лицах расступались перед матерью с сыном, давая им дорогу, — очевидно, они знали эту странную пару.

Казалось, что больше всех удивлен здесь я. Как плохой актер, который вышел на сцену без репетиции, я не знал, что мне делать. Я шел мимо стоящих в ряд проституток и заглядывал им в лица, но не для того, чтобы понять, о чем они думают, — какая-то глупая неуверенность в себе заставляла меня ловить их горячие взгляды, мне было интересно, смотрят эти девушки на меня или нет. В их глазах влечение смешивалось с отвращением — я чувствовал, как будто погружаюсь в омут безнадежности и боли.

У меня в голове все перемешалось, и я заспешил прочь. В самом конце улицы одна из женщин вдруг подошла и схватила меня за руку.

— Повеселимся? Не пожалеешь.

Я вырвался и тихо спросил:

— Что это за пожилая женщина сейчас прошла вон туда?

Она тут же поняла, о ком я.

— А, которая сына несла? Видок еще тот, правда? Ну, вышла у них там история. Да забудь, пойдем лучше со мной. Устроим свидание.

Она опять потянула меня за руку, явно не собираясь ничего рассказывать. Я настаивал, что хочу узнать о тех людях больше. На ее лице появилось удивление, она как будто не понимала, чего мне нужно. Во-первых, меня интересовало часто ли они приходят сюда. «Время от времени», — ответила проститутка, а потом, как будто разговаривая сама с собой, она растроганно пробормотала:

— Жалко их. Молодец она, что приводит сына. Это ему в армии так досталось. Что-то случилось там… А она, смотри, как заботится о сыне. Бывают же такие матери, а?

Я опять высвободился из ее рук и пошел прочь от «лотосового рынка». К горлу подкатывала тошнота. «Бывают же такие матери!» — кричало все внутри меня. Да не могут матери так делать! Мне казалось, что от этого внутреннего крика у меня разорвется сердце.

Я прошелся немного пешком. По дороге я зашел в маленькое придорожное кафе и залпом выпил там рюмку. Мне хотелось опьянеть — чем скорее, тем лучше, но, как назло, в голове наоборот прояснилось. Даже чуть-чуть захмелеть не получалось. В конце концов я зачем-то опять пошел на «лотосовый рынок». Мать все это время стояла у того дома.

Она стояла с закрытыми глазами, прислонившись головой к стеклянной двери, — знакомая картина. Когда я пытался сдавать вступительные экзамены, мама так же стояла у железных ворот института и молилась за меня.

Два раза она меня так поддержала. И с радостью сделала бы это еще сколько угодно раз. Но больше шанса не выпало. Потому что я перелез через забор, окружавший цементное сооружение в тихой деревне на севере провинции Кенги, и дал деру из так называемой «военной академии» — учебного заведения, по суровости правил и жестокости нравов больше напоминавшее армию или тюрьму: еда, сон, свободное время, занятия — каждый твой шаг полностью контролировался, такой подход позиционировали, как творческий и новаторский, но мне все это казалось адом, я ощущал себя не как абитуриент, который готовится здесь к вступительным экзаменам, а как заключенный; терпеть все это мне было не под силу, и я удрал. Это был мой первый побег от семьи.

О чем молится мать, стоя тут, пока ее изуродованный сын удовлетворяет свою похоть? Какую молитву разрешает ей творить ее бог? Никакой бог не услышит такую молитву, поэтому и ее молитва, и все ее мысли — сплошная ложь. Я начинал презирать ее. Я подошел к ней почти вплотную и сказал:

— Мама!

Мне самому показалось, будто я услышал рычание дикого зверя.

Она открыла глаза, отняла голову от двери, подалась в ту сторону, откуда раздался мой голос, — ее движения, как кадры замедленной съемки входили в мое сознание, чтобы запечатлеться там навсегда. Мне не забыть ее лицо, полное изумления, когда она, обернувшись, увидела меня. Это было лицо человека, который увидел то, чего не может быть. Хотя человеком, увидевшим невозможное, на самом деле был я. Мне следовало изумляться, а не ей. Однако мама была тертым калачом (это не мое определение: все, кто знал нас, говорили, что дом держится исключительно на ее деловых качествах, — это было правдой, и никто с этим не спорил) и мастерски совладала с эмоциями.