Тайная жизнь растений - Сын У Ли - Страница 36

— Вы можете выполнить одну мою просьбу? — выпалил я.

Ее ресницы дрогнули.

— Пообещайте, что выполните. Пожалуйста.

Мой голос дрожал от волнения, я не знал, могу ли рассчитывать на ее благосклонность, — но, видя мою искренность, разве она могла отказать?

Сунми едва заметно кивнула. Я воспринял это как согласие. Как мне хотелось, чтобы это был результат ее доверия ко мне, а не моей страстной настойчивости, с которой я буквально вытянул из нее положительный ответ.

— Знаете, когда я сильнее всего ревновал вас к брату? Когда вы пели для него в его комнате. Я пробирался туда, когда никого не было дома, и слушал там ваши кассеты. Одна из них теперь у меня. Я украл ее. Она называется «Ухёну от Сунми». Я все время слушал ее, когда убежал из дома. Слушал так часто, что заездил кассету. Каждый раз, когда я включал ее, мое сердце горело при мысли, что вы так пели бы для меня, только для меня одного во всем мире. Так меня заставляла думать любовь к тебе… простите, про себя я давно говорю с вами на ты… к вам. Пение было воплощением ваших чувств. С тех самых пор, что я в первый раз услышал, как вы поете, моей мечтой было, чтобы вы спели только для меня одного. Вы можете сделать это? Спеть только для меня.

Я на одном дыхании высказал все, что таил в душе. Лицо горело. Со лба струился пот. Она смотрела на меня так, будто сейчас заплачет. Похоже, ей было не по себе, она не знала, что делать. Пусть она откажет, но я не мог сейчас поступить иначе. Однако почему-то я был уверен, что она согласится. Теперь не было практически ничего невозможного, ведь я почти доиграл свой спектакль и должен был уходить со сцены.

Помолчав немного, она тихонько ответила:

— У меня же гитары нету.

«Как по-детски она это сказала», — промелькнуло у меня в голове.

— А зачем вам гитара? — чуть улыбнувшись, спросил я.

Волны бились о берег. Их плеск напоминал игру музыкального инструмента — чем не аккомпанемент к песни? Мне хотелось, чтобы Сунми поняла, что волны уже играли вступление. Она отвернулась к морю. Ветер, долетавший до нас оттуда, развевал ее волосы. Они летели ко мне навстречу, падали обратно на ее плечи, словно какая-то сила сдерживала их полет; потом вздымались вновь.

— Что же спеть? — пробормотала она себе под нос.

Однако я понял, что она сказала. Не медля ни секунды, я ответил, что хотел бы услышать «Сделай фото души моей, мастер». Сунми обернулась и с недоумением взглянула на меня.

— Я знаю, вы написали эту песню для брата. Знаю, с какой любовью вы смотрели на него, когда пели ее. Конечно, я никогда этого не видел. Но я слышал ваш голос, и он передавал все. Всю глубину чувства. Слушая вас, я с легкостью представлял себе ваше лицо. Поэтому каждый раз, когда вы пели, я будто видел ваши глаза. «Сделай фото души моей, мастер»… Спойте для меня эту песню.

Я знал, что если она начнет петь, то будет думать о брате, но понимал, что с этим ничего нельзя поделать.

Она закрыла глаза и оперлась о ствол пальмы. Посмотрев, как ее обнимает тень от дерева, я тоже закрыл глаза. Я весь превратился в слух. В тот момент я существовал только для того, чтобы слушать. Все остальные чувства и эмоции во мне онемели, потухли, затаились на самом дне души. Плеск волн об утес был похож на вступление к песне. Я ждал. Наконец, словно издалека, с другого края моря или из прошлого, тихо, едва различимо, полилась песня. Знакомые стихи, знакомая мелодия. Пусть я едва слышал ее голос, я готов был слушать Сунми вечно.

Песню приносили волны — издалека, с другого края моря или из прошлого. Это было похоже на величественное таинство. Небо, земля и море, затаив дыхание, внимали ей. Я не чувствовал, как по моим щекам текут слезы. Не замечал, как плачет Сунми. Я знал только, чего хотел. Я хотел слышать ее песню. И мое желание исполнилось. Я знал, почему плачу. Я не мог не плакать. А вот ее я не понимал. Почему плачет она? Я не понимал ее слез. Может быть, она тоже хоть немного любит меня? Хотя бы только в этот момент, пусть совсем немного, может быть, она любит меня?

32

Я уже почти доехал до Сеула, когда зазвонил телефон. Это была мама. Она говорила быстро и взволнованно.

— Где ты сейчас? — первое, что она спросила.

Я поинтересовался, что случилось.

— Быстрее приезжай, пожалуйста, быстрее приезжай, — настойчиво повторяла она.

Почему она так торопила меня? Я снова спросил, что произошло.

— Твой брат… он пропал.

Брат пропал? Такого мне даже в голову прийти не могло. Причем дело было не столько в его ограниченных физических возможностях. Каким бы ни было его состояние, уйти из дома, исчезнуть — это было совершенно не в его характере. Этого можно было ожидать скорее от меня, чем от брата. Я долго не жил дома. А он всегда был с родителями. Он был светом их жизни. На мое отсутствие никто не обращал особого внимания. Да вот хотя бы вчера: мы с Сунми изъездили все пригородные трассы и заночевали в Намчхоне. Но никто даже не поинтересовался, где я. И я не виню родителей. Я сам их к этому приучил. Скорее всего, они даже не заметили, спал ли я дома. Но брат — дело другое. Я мог исчезнуть, он — нет. Мне это было можно, ему — ни в коем случае. Поэтому мне было сложно поверить словами матери. Кроме того, как и куда он мог отправиться в его состоянии?

— Как это случилось? — Волнение матери передалось и мне.

— Не знаю, вечером еще был дома… А потом бросились туда, сюда — ему ведь и идти-то особо некуда… Не случилось бы чего плохого.

Я сказал, что скоро буду и повесил трубку. Уже темнело. Часы на приборной панели показывали восемь сорок. «Не случилось бы чего плохого», — слова матери занозой засели у меня в мозгу. Я давил на педаль газа, обгоняя другие автомобили.

Мать нервно мерила шагами площадку у входной двери — увидев меня, она расплакалась.

— Это я виновата, я. Он, вроде, был спокоен — я и не волновалась, думала, все нормально, да, похоже, ошиблась. У него шок. Как думаешь? Это ведь из-за меня? Да? Что же теперь делать? Я голову ломаю, куда же ему деваться, куда? Может, ты что-нибудь знаешь?

Судя по реакции матери, которая была обычно так уравновешена и даже холодна, исчезновение брата было для нее полной неожиданностью. Более того, настоящим ударом. Ее мучила совесть, потому что она считал себя причиной случившегося. Хотя, скорее всего, она зря себя терзала, и ее вины в произошедшем не было — или почти не было.

— Отец пошел на лотосовый рынок. Я подумала, может Ухён там, и послала туда отца.

— Брат опять страху нагнал? — спросил я, имея в виду его припадки.

Мать кивнула:

— Днем… Опять. Но он не показывался из комнаты. И горничная сказала, что вечером он был у себя. Я не видела, чтобы он выходил. А потом позвала его ужинать — не отвечает, открываю дверь — его нет. Куда же он делся? Куда? Почему отец не звонит так долго? — Мать нервно расхаживала туда-сюда.

Я сказал, что брат вряд ли на лотосовом рынке. Туда ходят встретиться с девицами, а брату, уж не знаю как до припадков, а после — точно там делать нечего.

— Может и так, да кто его знает, что он задумал? — нетерпеливо перебила мать.

Она хотела, чтобы я съездил в тот пригородный мотель, где устраивал для брата свидания с девушками, и поискал его там, — она явно была не в себе. Я понимал ее состояние. Но паника в таком деле не поможет.

— Да это он просто сгоряча. Что ему делать в городе? Ему там и помочь некому, если что… Скоро вернется. Не надо волноваться.