Тринадцатый император. Дилогия (Авторская версия) - Сомов Никита - Страница 83

Менделеев вполне обоснованно считал, что так оно и будет. Понимая, что работы на пути к своему департаменту ему предстояло целое море, он не отчаивался, а напротив, рвался в бой. Душу приятно грело значение того, чего он сам добился, в том другом мире, который мог бы случиться. Да и теперь периодическая таблица химических элементов его имени, будто бы приснившаяся во сне, увековечит имя Менделеева в истории мировой науки. Но это обещало быть только началом! Его ждали десятки открытий и изобретений, далеко не все из которых были сделаны им. Иногда на задворках сознания Дмитрия Ивановича мелькало сожаление о том, что приходится присваивать себе чужие озарения, но надолго эта мысль не задерживалась. Времени на самобичевания и сомнения не оставалось — государь настойчиво требовал немедленного результата.

Менделеев с улыбкой вздохнул и покачал головой в полутьме увозящей его домой кареты. Ему необходимо было не только получить, но и развернуть полномасштабное производство керосина и тротила для снарядов. И если с керосином больших трудностей не ожидалось, то с тротилом придется помучиться, не столько ради того, чтобы не было таких проблем, как с капризным динамитом, сколько для использования тротила в снарядах, где динамит абсолютно непригоден. Производство серной кислоты было совершенно недостаточным и нетехнологичным, а ее требовалось много, очень много. Хотя кто мешает ему поначалу использовать в промышленности тот же динамит, оставив тротил только для снарядов? Менделеев хмыкнул в темноте кареты посетившей его очевидной мысли. К тому же производство динамита будет прекрасным вкладом с его стороны в разорение этих негодяев Нобелей, которых пришлось едва ли не силой выживать с легкодоступных нефтяных месторождений Баку.

Но на этом дела Дмитрия Ивановича отнюдь не заканчивались, по образцу Путилова ему вменялось немедленно готовить не только химиков, но и обучать рабочих для своих производств. Наладить отечественный выпуск керосиновых ламп и приложить все усилия к захвату рынка. Государь обещал процент от прибыли керосиновых производств, заранее деля шкуру неубитого медведя. Хотя если продукт будет использоваться столь массово, то в обозримом времени после появления его на рынке Менделееву светило стать богаче Обухова с его марками стали.

Глава 10

Деньги, деньги и еще раз деньги

На второй день трехдневного траура по усопшему наследнику престола Российского польские погромы, спонтанно охватившие огромную страну, поутихли и кое-где переросли в еврейские (ну не любили простые русские мужики евреев, не любили). Империя, казалось, замерла в ожидании страшной и громкой расправы над бунтовщиками и предателями. Во всех крупных городах был введен комендантский час. Да и вообще люди старались лишний раз не показываться на улицах — всюду сновали донельзя обозленные патрули…

Через окошко под низким сводом, в потолке, пробивался поздний рассвет петербургского утра. В маленькой, едва ли три на три метра, камере Петропавловской крепости пахло сыростью и гнилой соломой. Обстановка была скудной: койка, прибитая к полу, железная доска, врезанная в стену и имеющая изображать стол, да клозет — вот и вся мебель. Света в камере почти не было, лампу приносили только с миской отвратительной бурды, к которой Петр Данилович не притрагивался, и куском липкого вонючего хлеба.

Жутко лязгнувшая щеколда мгновенно разбудила заключенного. Он испуганно вжался в соломенный матрас, в голове заметались всполошившиеся мысли. Едва железная дверь в камеру открылась, в нее тут же шагнул офицер в ставшей ненавистной черной, «вороньей», как называли ее в тюрьме, форме. Сопровождавшие охранники заходить не стали, заняв пост снаружи. Офицер с явным презрением окинул взглядом арестанта. Еще бы, за проведенное в камере время Красновский сильно похудел и сошел с лица. Старые штаны болтались на нем мешком, и он постоянно придерживал их руками, так как ремень у него на всякий случай отобрали. Сильные волнения и переживания оставили свой след на его некогда круглом, упитанном лице. Он практически не спал. Солома была жесткая и колючая, клопы злющие… Впрочем, на третью ночь и клопы устали, и Красновский привык в конце концов, засыпать удавалось. Вот только нет-нет да и раздававшиеся крики и стоны из соседних камер мигом сгоняли любой сон. Заставляли со страхом думать о собственной участи. Неудивительно, что под глазами у Красновского чернели круги, испещренные недавно обретенными морщинками, видными даже в тусклом, пробивающемся из-за решетки, свете камеры. На висках появилась проседь, да и само лицо имело не самый здоровый цвет. Климат Петропавловской крепости тому не способствовал.

— Петр Данилович? — обратился вошедший в темную камеру офицер. — Добрый вечер. Рад видеть вас в добром здравии.

Лицо Петра мотнулось, как от пощечины. О, как он ненавидел эти слова и эту форму. Именно с них начались его злоключения!

Петра Даниловича арестовали на следующий день после злосчастного покушения. Признаться, прочитав утренние газеты, Красновский совершенно не связал произошедшее в Зимнем дворце с тайным клубом, членом которого он состоял уже полтора года. Ах, Блудов, Блудов! Совсем по-другому смотрел теперь Петр Данилович на обещавшие новые возможности и связи осторожные разговоры с главой всемогущей Канцелярии в столичном Английском клубе. Осторожность старого холостяка подвела его на этот раз. Пускай соседи и товарищи по клубу считали его тугодумом. Не приумножить, но сохранить состояние, составленное удачей прадедов и выслугой дедов в наше бурное время помогала ему именно осторожность. Выкупные платежи нужно было пристроить с умом, об остальном подумаем потом. Красновский не участвовал в железнодорожной горячке, так и не давшей ожидавшихся князьями и баронами барышей. Красновский не участвовал в едва начавшейся учредительской горячке, как-то вдруг придавленной министром финансов. Родная Тверь не Херсон, на запашке денег не вырастить, сколько сеялок ни покупай. Об активно открывающихся первые пару лет после освобождения крестьян фабриках и речи быть не могло. Советы лиц проверенных позволяли ему делать десять процентов там, где другие делали тридцать — или прогорали.

Когда же польский мятеж вспыхнул с новой силой, Красновский свернул операции и перевел оставшуюся часть капитала в надежные английские бумаги. Дальше положишь — ближе возьмешь. Красновский знает, как дела делаются. Лишь бы не попасть под горячую руку.

Но когда на крыльце снимаемого им в столице дома показался полный казачий наряд и двое молодых офицеров в еще незнакомой черной форме, что-то екнуло у Петра под лопаткой. «За тобой пришли, — злорадно прошелестел ехидный внутренний голосок. — Нечего было в заговорщиков играть!» Как загнанный зверь, заметался Красновский по дому, с затаенным страхом вслушиваясь во все более и более требовательный стук во входную дверь. «Схватить саквояж, в него только самое необходимое, деньги и документы!» — лихорадочно думал он, суетливо готовясь к бегству и время от времени испуганно поглядывал на улицу, дрожащей рукой отодвигая уголок портьеры, закрывающей окно.

Три минуты беспорядочных метаний — и саквояж готов. Но только Петр Данилович успокоенно вздохнул, как вдруг внезапно раздался треск вышибаемой двери. Подбежав к окну, Красновский увидел только вывороченный косяк и висящую на петлях дверь. Казаков на улице уже не было, и лишь один из офицеров в черной форме скучал у входа.

«Бежать, надо бежать», — мелькнула мысль, и Петр сломя голову бросился в соседнюю комнату, из которой было можно спуститься на первый этаж, к черному входу.

Он на полной скорости проскочил смежное помещение, затем поворот, дверь, снова поворот, лестница…

И тут ему на плечи упало что-то тяжелое, потянув за собой. Руку сдавила жуткая боль, а в нос ударил резкая смесь запахов конского пота и махорки.

— Не дергайся, гнида, а то хуже будет, — прямо в ухо сказал прокуренный бас.

Держащий Красновского казак еще сильнее вывернул ему руку, заставляя встать с пола. Пока Петр Данилович поднимался, из соседней комнаты подбежали еще двое казаков. Они обступили неудачливого заговорщика с обеих сторон, скрутив его так, что он и пальцем пошевелить не мог.