Зеркало за стеклом (СИ) - Кайто Юлия - Страница 43

— А ты-то откуда знаешь? Сам ходил, что ли? — почему-то улыбнулась я.

— Не, мамка ходила.

— Зачем?

— Не знаю. Сказала: «Дела были». Вернулась с сотней золотых в кошеле. Наверное, лечила какую-нибудь богатую шишку. Слава-то о мамке далеко за городские стены пошла. Может и присоветовал кто страдающему толстосуму.

При слове «шишка» я вспомнила о наболевшем и удостоверилась — никуда эта пакость не делась. Болтается себе на верёвочке, теряться не собирается. Ничего! Ещё не вечер.

— Так на сто золотых можно было безбедно жить несколько лет. — Вид мальчика, ворующего на пропитание, никак не вязался у меня с образом его матери, обладательницы баснословной суммы.

— Мы и жили. Только год и в съёмной комнате над трактиром. Мамка на житьё десять золотых оставила, ещё на пяток купила всяких травок на снадобья, а остальные разменяла и раздала. Сиротам, калекам, слабоумным, всем понемногу. — Кин говорил всё тише, и мне пришлось напрягать слух, пока он продолжал вести меня за собой и говорил, не оборачиваясь. — А потом вот умерла, и я к нашим вернулся. Одна золотая монета из тех денег осталась, только я её не потратил и не буду. Просверлил дырочку, повесил на шнурок, пусть на память будет. А для общины я сколько угодно других наворую.

Вот значит как, малой. У каждого из нас своя шишка на верёвочке. Только моя уже перестала быть символом, а твоя останется им навсегда.

— А что с травами? — спросила я, чувствуя, что надо что-то сказать, лишь бы не позволять повиснуть тягостному молчанию.

— Готовые снадобья, какие я знал от чего, мы забрали. А с травами, кроме мамки, никто ничего делать не умел, пришлось оставить. Трактирщик потом выкинул, когда кому-то нашу комнату сдал. Я их на свалке видел. Жалко было, да только подбирать — куда потом денешь? Если б я знал, что тебя встречу, всяко бы сохранил! Мамка говорила, там какие-то очень редкие штуки попадались. Дорогущие и целебные до колик в заднице! — Он невольно хихикнул.

— Неужели прямо так и говорила? — весело поддержала я, притворно охнув, и радуясь, что память подсунула воришке хотя бы один светлый момент.

— Да! А однажды она…

— Таки где ви ходите, я хочу вас спросить?! — Щуп возник из ниоткуда и выглядел возмущённым, как мать семейства, чьи непутёвые великовозрастные дитятки мало того, что загулялись допоздна, так ещё и пришли кто в драной рубахе, кто в одном лапте, притом оба вдрызг пьяные. — Представление таки вот уже почти началось, и ми едва отбиваемся от главаря калек, которому тоже хочется удобно сидеть и хорошо смотреть с мест, на которых пусто, как в головах современной молодёжи! Если ви таки сейчас же не предъявите свои права, начнётся потасовка, а у этого некультурного бугая костыль, между прочим, неприлично железный!

Мы с Кином переглянулись и без лишних слов припустили бегом.

На последнем повороте, из-за которого уже многообещающе лился скупой свет с единственно освещённой во всём Бришене площади, я не сумела вовремя затормозить и с размаху влетела в чью-то широкую спину. Точнее, куда-то под правую лопатку. Величины спины, по моим впечатлениям, хватило бы на две таких, как я. Спина едва ощутимо вздрогнула, разразилась бранью, и быть бы мне битой, не раздайся сзади натужное пыхтение подоспевшего вовремя Щупа:

— Таки это, Хрык, сестра нашего мальчика! Культурно закрой говорильню и освободи дорогу, детишки торопятся!

Обладатель огромной спины уже навис надо мной, накрыв своей тенью и пристально разглядывая в пробившейся сбоку полоске света.

— Извиняй, лохматая, слышать про тебя уже слышал, а вижу первый раз. — Решив, что нагляделся, добродушно проревел гигант и тут же утратил ко мне всякий интерес, посторонившись, деловито харкнув себе под ноги и глядя поверх моей макушки на Щупа. — Цыпочка-то наша с камешками придёт?

— Придёт, придёт. Как раз таки в Приглядном косоулке её видел, с двумя лбами, каждый при дубинке. Да чтоб мне голой филейной частью по наждаку елозить, ежели наши Туц и Бэмец и на сей раз не сделают дельце так, будто обороняли богатенькую клиентку до последнего, но у воров дубинки были больше! — Щуп с довольным хихиканьем суетливо подтолкнул меня в спину, вслед за Кином. Тот уже нетерпеливо подпрыгивал и призывно махал рукой, стоя в нескольких шагах от группы зевак, плотно закупорившей выход с улицы на площадь. Он что, думает протиснуться между ними за здорово живёшь?

— Хороша пожива с богатой дуры, — довольно протянул Хрык, а я, наконец, оторвалась от разглядывания его могучей фигуры. Таких огромных людей мне ещё никогда не доводилось видеть. Разве что…

— Это Вы вчера на плече клетку с курицей через площадь несли! — вдруг вспомнила я, зачем-то при этом тыча пальцем гиганту в грудь.

— Ходил, было дело, — равнодушно кивнул тот.

— Гордана! Что ты тут языком треплешь, шевелись, пока наши места не уплыли, а то так и не увидишь ни черта! — Это подскочил Кин, нервничающий настолько, что намерение уличить великана в избиении меня птичьей клеткой (лучше поздно, чем никогда!) пришлось отложить на потом и снова бежать со всех ног.

Щуп отстал, а мы с воришкой на полном ходу врезались в толпу. За несколько шагов до этого я сжалась, приготовившись к ругани и разъярённым тычкам, но ничего не последовало. Напротив, толпа, в которую с громким кличем бросился Кин, мгновенно раздалась в стороны, образовав узкий проход, по которому мы буквально пролетели, чтобы с головой нырнуть в живое море человеческих тел на площади. Кин продолжал что-то вопить, петляя, подныривая и неумолимо волоча меня за собой. Нас награждали отнюдь не лестными замечаниями, но — невероятно! — давали дорогу. Я неуклюже лавировала, сперва пытаясь извиниться перед каждым, кого ненароком задела, но после того, как споткнулась о вывороченный булыжник, полностью сосредоточилась на том, чтобы удержаться на ногах. Гонка внезапно закончилась кривыми ступенями, по которым я сперва вскочила наверх и только потом поняла, что сделала.

— А вот и мы! — Кин вместо приветствия показал какому-то оборванному типу оттопыренный средний палец. — Чеши-ка ты, Ангат назад в свой переулок. Сегодня козырно сидят воры!

— Чтоб ты сдох, щенок, — не остался в долгу тот, закинул подмышку костыль, бросил на меня короткий взгляд, резко кивнул, и тяжело спрыгнул на землю под издевательский гогот со всех сторон.

— Это что, тот самый, у кого железный костыль? — я во все глаза смотрела вслед главе городских калек, уверенной походкой шедшему напролом через толпу. Поначалу перед ним никто не расступался, поэтому костыль пошёл в ход. После нескольких взмахов и отрывистых воплей попавших под удар, проблема толкучки быстро разрешилась. — Он не выглядит немощным. Скорее уж наоборот.

— Да он здоровее всех своих убогих вместе взятых! — хмыкнул Кин. — По-другому нельзя. Власть для сильных. Иначе свои же соберутся, башку оглоблей проломят и в водосток спустят.

— Ну да, я смотрю, тут у всех один и тот же печальный конец. Чуть что — сразу в водосток… Постой-ка. Он же хотел с этого места представление смотреть. — Я обвела рукой ту самую перевёрнутую телегу, с которой мой названый брат ещё вчера швырял в прохожих яблочные огрызки, и на которой мы оба теперь стояли, возвышаясь над гомонящей в нетерпении толпой.

— Пускай хочет, кто ему мешает. — Кин сел, свесил ноги и отклонился назад, оперевшись на вытянутые руки.

— Ты что, не понимаешь?! Он же мог прямо тут тебя своим костылём пришибить, дуралей малолетний! Ты же его так унизил перед всеми!

— Да прекрати ты уже орать. — Мальчишка запрокинул голову и раздражённо уставился на меня снизу вверх. — Я всю жизнь живу с такими ублюдками, как Ангат. Я сам один из них. Думаешь, мы бы друг друга до сих пор не перерезали, если бы не было правил, по которым мы живём? Не дури, сестра, ничего он мне не сделает.

Мне страстно захотелось отшлёпать маленького поганца, но на деле выходило, что Кин прав, и рукоприкладствовать не за что. Разве только за сквернословие, но в этом случае воспитательного эффекта точно не получится. Даже наоборот. Поэтому я с неприступным видом уселась рядом и несколько долгих секунд посвятила выдумыванию достойного ответа. Разумеется, ничего не придумала, поэтому недовольно пробормотала себе под нос «то есть ему за опрокинутую солонку паниковать можно, а мне за пожелание сдохнуть — нет».