Молчание мужчин. Последнее танго в Париже четверть века спустя - Орбан Кристин - Страница 3

Никто не может одолеть скалу.

Он ничего не говорит, ему безразличны все правила хорошего тона, ему плевать на мои духи, мои цветы, мое здоровье, мои мотивы и представления. Он — в каком-то другом мире, и я не знаю, где.

Он уходит. Потом возвращается.

Неизбежно возвращается, мчась без остановок.

Он бродит по комнате.

Мне неуютно не столько от его присутствия, сколько от его молчания. Я знала мужчин, хотя и немногих, но никогда не сталкивалась с молчанием. Мне знакомо было молчание пожилых супружеских пар, сидящих за столиком в ресторане, молчание врачей, борющихся с болезнью, молчание ночи, снега — но я не знала молчания мужчин.

Слова теснились у меня в горле — самые обычные слова, чтобы вырваться, наполнить, взломать эту тишину, прозвучать.

Не найдя ничего лучше, я предложила ему сесть.

— Мне кажется, нам есть о чем поговорить друг с другом...

Он отрицательно покачал головой, отвергая мое предложение. Моя мать наверняка спросила бы у него: «Что, язык проглотил?» Но я была не моя мать и не его, а он — не маленький мальчик.

Он остался стоять.

Я предложила ему оранжад, сама выжала апельсины и протянула ему фарфоровую тарелочку, на которой аккуратно разложила несколько маленьких пирожных, усыпанных засахаренными лепестками фиалок. Он удивленно взглянул на них — должно быть, никогда таких не видел. Не знал, что цветы тоже можно готовить.

Он отказался от песочного печенья и пирожных с фиалковыми лепестками. Вид у него был недоверчивый. Я задавала ему классические вопросы — что он делал все это время, какой была его жизнь и т.п. Ничего оригинального, пусть так. Но он не отвечал.

Он направился в мою сторону, по дороге отодвинув стул, и приблизился ко мне вплотную. Я забилась в самый угол.

Вскинув подбородок, он повелительно смотрел на меня.

Я, наклонив голову, покорно смотрела на него.

Он обхватил меня за талию и притянул к себе. Я вздрогнула — это произошло слишком рано, слишком быстро. Мне хотелось хоть немного слов, взглядов...

Я резко качнула головой из стороны в сторону, уклоняясь от его поцелуев; мне нужно было узнать, почему он не заговорил со мной в саду, почему он ушел; если он все это время думал обо мне, то я хотела знать о его чувствах, его впечатлениях.

Он снова привлек меня к себе, на сей раз с некоторой грубостью. Он презирал мое сопротивление, принуждая подчиняться.

— Скажи мне... кто ты?

Он не ответил.

— Скажи...

Он молчал.

Я подчинилась.

Его желание не нуждалось в словах.

Его тело напряглось, губы прижались к моим губам.

Его ласки достигли цели. Руки скользнули вниз, к животу, и осмелились спуститься еще ниже. Он расстегнул мою блузку, стянул трусики, даже не глядя на них, и прильнул губами к моим соскам, словно стремясь утолить жажду. Я расстегнула ему ширинку и принялась ласкать его пенис. Итак, я тоже могла обходиться без слов.

Его тело внушало мне уверенность. Он поцеловал меня.

Тело не способно лгать.

— Истинная страсть — в поцелуях, — прошептала я ему.

Он ответил:

— Ты права.

Его действия служили тому убедительным доказательством. Разговоры были излишни. Я слишком много говорила.

Он снова поцеловал меня — без сомнения, чтобы заставить замолчать.

Наши губы долго не размыкались, потом он целовал мои закрытые глаза, и эти поцелуи вводили меня в гипнотическое состояние. Он напоминал мне ребенка — не из-за того, что сосал мою грудь, но из-за этой настойчивой потребности целоваться, словно совершая жизненно важное действие. Время,  казалось, замерло на наших сплетающихся языках, в нашей смешавшейся слюне.

Нет ничего более интимного, чем поцелуй.

Все мои ощущения сосредоточены на движениях его языка, который проникает мне в рот и снова выходит, скользит по моим зубам, деснам, нёбу. Его язык — настоящий виртуоз, он достигает глубины моей гортани, на мгновение замирает неподвижно, чтобы отдохнуть, а потом совершает еще более захватывающие кульбиты. Этот мужчина словно впивает меня; он охватывает мой язык своим и, не отпуская, увлекает его в глубину своего рта — теперь он хочет, чтобы я нанесла ему ответный визит, чтобы изучила его, попробовала на вкус, привыкла к нему, слилась с ним. Он вдыхает меня, впитывает, всасывает, затягивает вглубь и не отпускает, мой язык становится пленником, заточенным в тесном узилище его рта. Мне больно, я начинаю стонать, и он отпускает меня; я чувствую, как его губы раздвигаются в улыбке. Нет, я не умею обращаться с мужчинами. Он щадит меня, вновь приближает свои губы к моим, и поцелуй продолжается, такой, как обычно. Он длится долго, долго — но все равно недостаточно долго. Мне хорошо в его объятиях, мне нравятся его надежные широкие плечи, его кожа, сливающаяся с моей — у нас одинаковый оттенок кожи.

Внезапно он слегка отталкивает меня. Теперь его руки, по-прежнему обхватывающие меня за талию, не привлекают меня к нему, а прижимают к стене, и вместо его обжигающей кожи я ощущаю ее холод. Что происходит? Он ничего не объясняет. Мне становится страшно.

Почему он меня оттолкнул? Я спрашиваю: «Почему?» — тянусь к его губам, целую их, насыщаюсь ими. Я хочу понять, несмотря на отсутствие слов.

Я черпаю в этом поцелуе силу и уверенность, которых меня лишает его поведение. Я не наслаждаюсь им во всей полноте, лишь ищу поддержку, я боюсь зимы, разлуки, опустошения.

Он размыкает губы:

— Нужно установить линию...

Сперва я думаю, что он хочет установить у себя дома отдельную телефонную линию только для меня. Я спрашиваю:

— Телефонную линию только для нас двоих?

— Нет. Линию поведения.

— Вот как?

У него озабоченный вид; он говорит, что должен уйти.

Уйти? Вот так, сейчас? В чем дело?

Я никогда не плакала перед мужчинами и очень хотела бы удержаться от этого перед ним, тем, кого вовсе не знаю — и вот слезы струятся по моим щекам, и я не могу их сдержать.

Я: вытираю слезы тыльной стороной ладони.

Он: странно смотрит на меня, словно не уверен, что я действительно испытываю какие-то эмоции.

Он целует меня снова, и мои слезы придают солоноватый вкус этому поцелую. Быть может, последнему? Ведь этот человек — лишь случайный встречный, незнакомец, поцеловавший меня.

Он ничего больше не говорит, он пьет мои слезы, смешавшиеся со слюной в уголках губ. Он с жадностью впивает то, что вызвал. Ему нравится вода, текущая из глаз, и он проводит языком вдоль моей щеки, направляясь к ее источнику. Он лижет мои веки, ресницы, и я уже ничего не вижу, кроме этого кусочка плоти, поглощающего меня.

Он любит меня? Презирает?

Слишком рано говорить о любви? Только не для меня: любовь зарождается сразу же или никогда. И потом, у меня такое впечатление, что эта история длится уже три года.

Тем временем он застегнул ширинку.

Он уходит, чтобы быть уверенным, что сохранил над собой контроль. Какое тщеславие! Какую власть надо мной он себе присвоил? Почему он оставляет меня, разгоряченную от его ласк? Я ищу смысл в его поведении, но не нахожу.

Никакого смысла.

Но почему в этом должна быть какая-то логика? Кто из нас ненормальный? Он? Я?

Он: качает головой слева направо.

Отрицание. Он больше не хочет моих слез. Он насытился ими. Бедняжка! Прости меня! Плачущая женщина — какое непристойное зрелище! Но, знаешь, женщины плачут не обязательно оттого, что им грустно — они еще плачут, когда разочарованы, раздосадованы, взволнованы — и даже когда счастливы. В счастье или в несчастье слезы остаются наиболее подходящим для нас способом, чтобы выразить свои чувства.

Можно сказать, что у нас и серьезные раны заживают быстро, тогда как у вас, мужчин, даже самые пустяковые не заживают никогда. Вот и объяснение. Как видишь, иногда полезно поплакать.

Такие речи были для него непривычны.

Он: отрицательно качает головой: нет-нет, хватит поцелуев и слез, я хочу сопротивления, я хочу трудностей.