О чём молчат женщины - Винтер Трейси - Страница 41

— Но она любит тебя! Поэтому не дала согласия на разрыв помолвки.

— Не предполагал, что ей взбредет в голову еще и приехать в Брюссель! Я слишком люблю тебя, чтобы думать о препятствиях! Ее отказ был неожиданным ударом.

— Ты должен был рассказать мне все это раньше! — крик вырвался, казалось, из самого сердца Арлетт.

— Я никогда не лгал! Искренне надеялся, что вернусь в Брюссель и мы поженимся! А сейчас, если мы хотим быть вместе, есть только один путь…

— Если бы ты был свободен, я бы поехала с тобой куда угодно, неважно, женаты мы или нет, — произнося эти слова, Арлетт продолжила медленно спускаться по лестнице.

Она резко остановилась, когда Сергей преградил ей дорогу.

— Я буду приезжать в Брюссель так часто, как только смогу. И время здесь будет принадлежать нам, как будто ничего не случилось!

— Оставь подобные мечты, Сергей! — в ее голосе послышались истерические нотки. — Возвращайся к женщине, которая ждет тебя уже столько лет! Я не хочу больше видеть тебя!

— Ты не можешь так говорить! — в его голосе звучала такая любовь, страсть и мука, что Арлетт почувствовала: еще немного — и воля покинет ее.

Она уже не могла сдержать слез.

Ничего не видя перед собой, она пошла вниз, нанося сумочкой удары по его лицу, плечам. Сергей в изумлении попятился. Арлетт бросилась к двери. Заурчал мотор автомобиля, шофер распахнул дверцу.

— Быстрее! — крикнула Арлетт. — Скорее! Поезжайте скорей!

Шофер захлопнул дверцу, быстро тронул машину с места. Арлетт разрыдалась, но все же обернулась, когда автомобиль набрал скорость. Сквозь заднее стекло она увидела, что Сергей бежит следом, размахивая руками, пальто развевается на ветру, но все же он безнадежно отставал от быстро удаляющейся машины. Наконец он остановился, беспомощно опустив руки. И только сейчас она в полной мере осознала: это — все, конец их любви. И слезы скрыли от нее фигуру Сергея.

ГЛАВА 22

Арлетт провела в монастыре шесть недель.

Монастырь оказался значительно менее тихим местом, чем она предполагала, так как всех монахинь взволновал ее приезд. Все радовались ее визиту, как дуновению свежего ветерка в душной атмосфере старого, изолированного от мира монастыря. Дни пролетали быстро. Ночи же казались бесконечными и мрачными. Девушка часто не могла заснуть, воспоминания о Сергее были столь ярки, что в отдельные моменты ее удивляло, как она вообще способна жить в такой изнуряющей душу тоске.

Клод с нетерпением ждал возвращения Арлетт и сразу же загрузил ее работой. Из Лондона прибыли готовые изделия, выполненные по ее эскизам, и нужно было решить, какие из них пойдут в широкое производство.

Через неделю после возвращения в Брюссель, встав с постели, Арлетт внезапно ощутила сильный приступ тошноты. Едва она успела добраться до ванной, как началась рвота. Вернувшись в спальню, Арлетт бессильно опустилась на табурет у трюмо. Она беременна! И девушка знала, когда это произошло. В те безумные мгновения встречи после ее возвращения из Лондона, когда они были настолько охвачены страстью, что забыли о всякой предосторожности. Любовь полностью поглотила ее, может быть, в глубине души Арлетт верила, что они вскоре поженятся, и эта надежда делала ее еще менее осторожной.

Внезапно ее пронзила мысль — рано или поздно Сергей поймет, чем могла кончиться та ночь. Он станет рассматривать беременность как причину для встреч, заявив о родительских правах. Арлетт сжала кулаки, глядя в зеркало. Этого нельзя допустить.

С трудом ей удалось одеться. Предстояло подумать не о том, что связано с рождением ребенка и что за этим последует. Клод не потерпит младенца в идеальной атмосфере своего дома, да и сама Арлетт не захочет здесь оставаться. С внезапной благодарностью она вспомнила о сумме, которую завещал ей покойный отец Клода и которую она до сих пор сохранила в неприкосновенности. Эти деньги позволят какое-то время жить независимо и решить главные проблемы, которые возникнут сразу же после рождения ребенка.

Пройдет еще несколько недель, прежде чем возникнут подозрения по поводу ее положения. Еще есть время выбрать момент для разговора с братом.

Целый день, сидела ли Арлетт на рабочем месте или беседовала с клиентами, мысли то и дело с завидным постоянством возвращались к ее проблеме. В этой агонии чувств она не могла до конца осознать, что это все-таки значит — быть матерью ребенка Сергея Дашкова. Слишком многое из того, что хранила память, было постоянным источником боли, страданий и разочарования. Чем будет для нее ребенок — утолением любовной тоски или повседневным мучительным напоминанием о невозвратном.

Утренняя тошнота продолжалась довольно долго, но ей пока удавалось скрыть от окружающих свою тайну.

Во время примерки нового платья Арлетт поняла — настал момент рассказать обо всем Клоду.

Для трудного разговора Арлетт выбрала один из вечеров, когда брат и сестра, как это бывало часто, уединились после обеда за чашкой кофе. И в первый раз за долгое время реакция Клода очень отличалась от той, которую ожидала Арлетт. Брат просто и безропотно кивнул головой и продолжал молча помешивать кофе.

— Я так и думал.

Арлетт удивленно взглянула на брата.

— Как ты догадался?

— Последнее время ты очень бледна, когда выходишь к завтраку. Но, кроме этого, я, вероятно, быстрее всех остальных замечаю едва уловимые изменения в твоем лице и фигуре. Любовь развивает остроту зрения, кому, как не тебе, знать об этом.

— Я думала, ты рассердишься.

— Ну, конечно, это меня совсем не обрадовало, — почти огрызнулся в ответ Клод, его глаза сверкнули опасным огнем. Но он сделал глубокий вздох, взял себя в руки и продолжал обычным голосом: — И вообще, почему меня должно удивлять случившееся? Граф Дашков — красивый молодой человек, сильный, притягательный. Я всегда понимал: он не из тех мужчин, кого в отношениях с женщинами устраивают платонические прогулки под луной и слушание соловьиных трелей… Да и ты с самого начала столь очевидно была безумно влюблена. Я предвидел, что это произойдет, с первых дней вашего знакомства. Вот почему так не одобрял ваши отношения, но ты ведь не слушала меня. Ты не хотела принять мою любовь. Уж я бы не допустил подобного.

— Я не жалею.

— Гм… возможно, пока действительно не жалеешь, но должна понять, что значит быть одинокой женщиной с ребенком на руках. Сергею придется выплачивать тебе солидное содержание.

— Нет! — гневно запротестовала Арлетт. — Сергей скоро вернется, чтобы удостовериться, не беременна ли я, — ее голос срывался. — Я не смогу начать жизнь заново, если не сумею освободиться от него.

— Ты собираешься отдать ребенка в приют?

— Нет! С ним я никогда не расстанусь.

— Отдашь кормилице?

— Нет! — снова решительно воскликнула Арлетт. — Я собираюсь растить своего ребенка сама, там, где Сергей никогда не найдет нас. На деньги, доставшиеся мне от Мишеля, сниму квартиру, найму хорошую няню, чтобы заботилась о ребенке, когда я буду на работе.

— О какой работе ты думаешь?

— Стану преподавать рисунок, вышивку или основы ювелирного мастерства. Мне очень понравилось учить молодых девушек, когда я была в монастыре. Кроме того, могу давать уроки английского и итальянского.

— Весьма похвально, — сухо заметил Клод. — Но на деньги Мишеля ты долго не продержишься, и тебе никогда не удастся найти работу, чтобы хорошо зарабатывать.

— Но почему?

— Ни в одну приличную школу тебя не возьмут. С ребенком на руках и без обручального кольца тебя повсюду будут воспринимать как источник дурного влияния на учениц. Вы оба — ты и ребенок — станете отверженными. Жестокость этого мира неизбежно преследует того, на ком лежит печать незаконного рождения.

— Я куплю обручальное кольцо, если это так необходимо! — ответила Арлетт, решив держаться до конца. — Ребенок не должен страдать за мои грехи.

Клод вздохнул.

— Смелые слова. Ну и какую же роль ты собираешься играть? Брошенной жены? Молодой вдовы? Супруги моряка, которая много лет безнадежно ожидает возвращения своего «летучего голландца»? Владелицы школ, ателье и другие работодатели знают наизусть все эти сказочки. Мне самому часто приходится их выслушивать.