Выбор режима (ЛП) - Лоуренс Марк - Страница 2

Греб пинает меня по икре, и я продолжаю движение. Я слышал о медленном времени. Его клочья разбросаны по Аркадским горам — отголоски тех дней, когда Зодчие разрушили мир. После того как мир разлетается на осколки, всегда обнаруживаешь, что появились новые правила. У них был День Тысячи Солнц. У меня были тернии.

Я следую за нубанцем внутрь участка медленного времени — полосы в два или три ярда шириной. Снаружи кажется, что дождь падает свободно. При входе в это место окружение меняется, словно все нормально только там, где я иду. Впереди и позади дождь долбит землю так, словно каждую каплю выпустили из баллисты и она может пробить отверстие в броне. Мы проходим участок насквозь. Греб все еще с трудом продвигается, по-прежнему позади меня, медленно, как уличный мим, даже еще медленнее, пока не выбирается наружу и не начинает ускоряться. Медленное время прилипает к нему, не желая выпускать пленника. Даже на расстоянии в десять ярдов оно все еще цепляется за его кожу, но наконец он идет с нами в одном темпе.

Мы продвигаемся вперед, и за выступом скалы открывается странное зрелище. Как если бы пузырь из прозрачного стекла, почти невидимого, пересекал склон горы. Дождь стекает с него, увлекаемый со своего обычного пути невидимыми течениями. В центре полусферы, у самой земли, манит обещанием бриллиантов голубой свет. А над ним возвышаются статуи.

— Идиоты. — Джон машет в их сторону рукой, когда мы проходим мимо. — Я могу понять, как в ловушку попался первый, но остальные семеро?

Мы уже достаточно близко, чтобы увидеть, что это не статуи. Восемь путников, тот, что ближе всех к голубому свечению, одет так, словно сошел с какой-нибудь пыльной масляной картины, которые развешивают на стенах в замках. Они как мушки в янтаре, как мотыльки, привлеченные светом огня, в котором мы все сгораем. Какой мир будет ждать их, когда они надумают вернуться?

— И что, во всех ли пузырях времени есть такой удобный предостерегающий огонек в центре? — вслух интересуюсь я, но никто не отвечает.

Я оглядываюсь еще раз, пока они окончательно не скрылись из поля зрения. Все они хранились там, как воспоминания о прошлом, а снаружи пробегают дни и месяцы. У меня в голове есть свои пузыри времени — места, в которые я возвращаюсь вновь и вновь.

Когда я в первый раз убил человека и оставил Зал Исцеления в огне, боль в ранах от яда терний была нестерпимой и меня нашел отец Гомст. Память возвращает меня на крышу башни, свесившись с края которой я разглядываю закручивающиеся языки пламени внизу и огни фонарей охотящейся на меня отцовской охраны. Мы стоим на башне, вдвоем, скованные минутами ожидания, и я часто возвращаюсь к этому моменту, в очередной раз пытаясь понять его, и ничего не получается.

Отец Гомст поднимает обе руки.

— Тебе не нужен нож, Йорг.

— Я думаю, нужен. — Лезвие дрожит в моей руке не от страха, а от той лихорадки и эмоций, которые она во мне вызывает. Словно что-то несется на меня, что-то захватывающее, ужасное, внезапное… мое тело дрожит в нетерпении. — Чем еще я буду резать?

— Отдай его мне.

Он не тянется к ножу. На шее у него золотой крест и талисман Зодчих — древний, расколотый, частично оплавленный кусок пластмассы, посеребренный, как церковная икона. Он говорит, что Бог слышит его через него, но я не чувствую никакой связи.

— Тернии не отпустили бы меня, — говорю я ему.

Сэр Ян бросил меня в середину тернового куста. У него была такая гора мышц, что он смог оторвать дверцу кареты и выкинуть меня подальше, пока нас не настигли солдаты моего дяди. Сильный человек может бросить девятилетнего ребенка довольно далеко.

— Я знаю. — Отец Гомст вытирает дождевые капли с лица, проводя рукой от лба к подбородку. — Из терновника и взрослому тяжело вырваться, Йорг.

Если бы он мог действительно говорить с Богом, то знал бы мой приговор и не стал бы тратить слова попусту.

— Я мог бы спасти их. — Терновник спрятал меня у себя в глубине, он удерживал меня. Я видел, как умирал маленький Уильям, три вспышки молнии — три застывших мгновения расправы. — Я мог бы спасти их.

Но я чувствую гнилой вкус лжи на языке. Неужели хоть что-то могло удержать меня от того, чтобы помочь Уильяму? Неужели хоть что-то могло удержать мою мать? Что? Можно вырваться из любых оков, продраться через все тернии. Вопрос только в том, что ты готов потерять и какую боль перетерпеть.

Греб толкает меня, и я возвращаюсь на гору. Смрад от него настигает меня, несмотря на дождь.

— Не останавливаться.

Как будто он уже забыл, за что я, черт возьми, убил Эйвери. Суд… Я готов к нему.

— Здесь.

Джон поднимает руку, и все мы останавливаемся. Я не сразу замечаю Арку. Скорее не арка, а дверной проем, узкий и окаймленный серебряной сталью Зодчих. Она возвышается на платформе из камня Зодчих, литую поверхность которой все еще видно среди разбросанных камней. В двадцати ярдах груда костей: черепа таращатся на меня, некоторые здесь недавно, некоторые уже рассыпаются в прах, но все очищены от плоти заботливыми воронами.

— Что произойдет, если мы не Выбранные? — На вопрос нубанца отвечают ухмылки мертвецов.

Джон вытягивает свой меч. Старый клинок, зазубренное, покрытое пятнами железо. Он становится с противоположной стороны Арки. Трое других мужчин занимают позиции вокруг Арки, и Греб, который теперь понукает Йорга вместо Эйвери, вынимает нож.

— Эй, здоровяк. Ты первый.

— Когда пройдешь в Арку, стань смирно и жди приговора. Дернешься, и я убью тебя, несмотря на милосердие ритуала. — Джон изображает смертельный удар.

Нубанец оглядывается на лица Выбранных, стряхивая с ресниц капли дождя. Он думает о драке, задаваясь вопросом, когда подвернется удобная возможность. Сжав в кулаки и соединив вместе связанные руки, он поворачивается ко мне:

— Мы жили, Йорг. Я рад, что мы встретились.

Его глубокий голос не дрожит. Нубанец подходит к Арке правосудия. Его плечи почти касаются стали с обеих сторон.

— Отказа… — говорит Арка голосом, ни мужским, ни женским, и вообще не похожим на человеческий.

— В сторону. — Джон делает знак клинком с презрением на лице. Он знает, что нубанец ждет своего шанса, и не дает ему ни одного. — Ты следующий. — Нубанца охраняют двое Выбранных.

Я делаю шаг вперед, наблюдая, как отражение скользит по стали Зодчих по мере моего приближения. Интересно, какими преступлениями запятнан нубанец. Хоть он и лучший из нас, нельзя выжить на дороге и остаться невинным, независимо от обстоятельств, из-за которых ты там оказался. С каждым шагом я чувствую, как в меня впиваются тернии. Они не могут удержать меня. Но они удержали меня той ночью, когда мир изменился.

— Суди меня.

И я ступаю под Арку. Мороз пробегает вдоль позвоночника, холодный огонь разливается по венам. Снаружи мир замирает, капли дождя зависают в полете на мгновение или на века. Я не могу сказать точно. Движение возвращается почти неощутимо, капли снова начинают ползти к земле.

— Отка-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аз-з-з-з-з-з-з-за-ан-н-н-н… — Слово растягивается на века, дольше, чем ворчание нубанца. И в конце оно обрывается, как будто нож рассекает горло, из которого шел звук.

Я верю в Арку. Я заслуживаю неудачи, ведь я виновен.

И все же…

— Присоединяйся к своему другу. — Джон машет мечом в сторону нубанца. С его голосом что-то не то, очень низкий тембр.

— Дождь слишком медленный, — говорю я.

Быстрое время ускользает сквозь мои пальцы, но влияние Арки все еще в силе. Я делаю шаг назад в Арку. Бог создал меня быстрым. Бог или Дьявол, неважно. Но Зодчие сделали меня еще быстрее. На сей раз Арке сказать нечего, но, прежде чем Выбранный смог приблизиться ко мне, я шагаю сквозь Арку еще раз.

Снова холодный шок перехода. Я не обращаю внимания на суд Арки и ныряю вперед, обернутый в быстрое время, таща его за собой. Джон едва вздрагивает, когда я разрезаю веревки вокруг своих запястий о его меч, который по своей душевной доброте он держит для меня неподвижно.