Служанка и виконт - Розенталь Пэм - Страница 28

Официально церемония носила название «Присяга новому сюзерену». Юбер и Амели решили сделать из нее скучнейший церемониал, который еще никто никогда не устраивал. Вероятно, он займет несколько часов.

Не страшно. Он проведет эти часы, думая о ней. И если кто-нибудь случайно заметит, что с его панталонами спереди что-то не так, то это его не беспокоит.

— Хуже не придумаешь, — заявил Николя слугам, собравшимся в буфетной. — Они собираются устроить церемонию, которая устарела еще сто лет назад. В наши дни, когда дворянин вступает в наследство, он просто принимает его и подписывает заверенный нотариусом документ. Вполне достаточно, если это сделает доверенное лицо.

Но для новых герцога и герцогини этого было недостаточно.

Был октябрь. Сильно похолодало.

И несколько утомительных часов Мари-Лор простояла, дрожа от холода, вместе с остальными слугами во дворе замка. Кутаясь в шаль, она смотрела на невзрачную фигуру нового герцога де Каренси Овер-Раймона, сидевшего в огромном, подобном трону, церемониальном кресле. Священник благословлял его, а целая армия деревенских детей преподносила букеты поздних осенних цветов.

Герцог Юбер, в бархатном камзоле, в подбитом норковым мехом плаще и треугольной шляпе, отороченной мехом куницы, принимал каждое выражение верности с растерянным видом. Кресло было слишком велико для него, ноги болтались, не доставая пола. Кто-то послал за скамеечкой. Когда он чихнул, принимая очень большой букет, герцогиня нахмурилась, услышав в толпе смешки. Мари-Лор чувствовала к ней жалость, спектакль производил на нее удручающее впечатление, и она была рада, что может смотреть не на них, а на Жозефа.

Он стоял в свободной позе позади брата, в красивом черном костюме, с отрешенным выражением лица. Как будто, подумала Мари-Лор, его мысли были не здесь, а может быть, там, в его спальне, где…

… он задернул пурпурный полог кровати, и они словно очутились в восточном шатре. А затем он кивнул. Этот жест трудно было понять, но каким-то образом, ибо казалось, они пользовались тайным языком повеления и согласия, она поняла, чего он хочет. Он так ясно дал ей понять, что она должна встать на четвереньки посередине постели.

Громкий вздох вырвался из ее губ. С запозданием Мари-Лор попыталась скрыть его кашлем. В знак извинения она пожала плечами, когда месье Коле повернулся и вопросительно посмотрел на нее. «Простите, месье. Нет, ничего не случилось. Абсолютно ничего».

Ничего, кроме того, что острая память тела словно ударила ее между ног…

… и это ощущение открытости и покорности, беззащитности животного, которое позволяет овладеть собой сзади. Она думала, что Жозеф сразу же войдет в нее. Но он заставлял ее ждать.

Нетронутой. Минуту, может быть? Это казалось вечностью.

А он гладил, сжимал и играл ее грудями, пока она не почувствовала, что сходит с ума от желания…

«А вот и она, — думал Жозеф, — ее почти не видно за этим мужчиной в поварском колпаке».

Но как хорошо было ее видно, как близка и доступна она была вчера. Он мог делать с ней все, чего хотел…

Ибо теперь он знал суть своей восточной сказки. В ней переплетались власть и покорность, радость обладания и желание стать рабом своей страсти. Он задумал эту историю в пылу неудовлетворенных желаний, когда думал, что больше никогда не увидит ее. И только в последние недели начал понимать то, что пытался высказать.

По иронии судьбы он назвал книгу месье X «Образование вольнодумца». Его настоящее образование началось с Мари-Лор.

Она сказала, что ему надо научить ее любви, и он ответил, что это будет для него честью. Но они оба ошибались, истина заключалась в том, что они нуждались в помощи друг друга — чтобы понять, что с ними происходит, найти пределы страсти, грозящей поглотить их. Они все еще совершали открытия, все еще учились радостям предлагать и отдавать, требовать и брать.

Его не удивило, что надо учиться отдавать, а великим откровением стало то, что брать тоже не очень просто. В этом было что-то бесстыдно интимное, какое-то восхитительное смирение в выражении своих желаний. Даже, и именно, когда вы хотите что-то такое же таинственное, такое же эфемерное, как кусочек мягкой плоти.

Он хотел ощущать ее груди в своих руках. Как они колышутся. И понимал, что они будут свободны, только если она встанет на четвереньки.

Жозеф оказался прав. О да, именно этого он и хотел — женственного колебания ее грудей. Он слегка похлопывал, брал их в ладони, как фрукты, висящие на дереве, и щупал, как будто определяя их спелость. Он ласкал ее живот и дразнил ее, пробираясь в треугольник между бедрами. Она стонала и вздрагивала. Он сдерживал себя, насколько это ему удавалось, смакуя предвкушение и восхищаясь (быстро улетучивающейся) своей силой воли…

Герцог Юбер хлопал глазами, возможно, спьяну, когда очередной местный мэр или его представитель с непокрытыми головами опускались перед ним на колени. Он должен был подготовиться к церемонии, думала Мари-Лор, но он казался не менее удивленным, чем все остальные, когда поцелуем признавал присутствующих своими вассалами.

Поцелуем. Как мучительно она жаждала поцелуя в эти бесконечные минуты ожидания. «Молчи», — прошептал он. Она не видела его лица. В таком положении она не могла даже пошевелить рукой. А теперь ей запрещают говорить! Значит, оставалось каким-то примитивным способом проявить свое нетерпение: выгнувшись, расставив ноги, вертя тазом и издавая умоляющие звуки.

… Она чувствовала, как краснеет, ее щеки пылали на холодном ветру, когда она вспоминала всю непристойность и вульгарность своего поведения.

Она не могла видеть его, но чувствовала жар его тела. Наконец раздался приглушенный стон — Мари-Лор поняла, что эта невероятная медлительность тоже ему давалась нелегко.

Но когда наконец он вошел в нее, то сделал это быстро и уверенно…

Вассалы нового герцога — грубоватые, рассудительные на вид местные власти из окрестных деревень — торопливо произносили выученные наизусть обеты, списанные их стряпчими из заплесневелых средневековых книг, в которые не заглядывало уже несколько поколений. Им явно хочется поскорее покончить с этой ерундой, думал Жозеф.

Что касается его самого, это могло продолжаться до бесконечности. Пока эти встающие перед ним образы не покинут его. Не говоря уже о чувственных восприятиях, запечатлевшихся, казалось, на каждом нерве и мускуле его тела…

«Давай», — прошептал он, вставая на колени и приподнимая ее. Она откинулась назад на его грудь, прижимаясь ягодицами к его бедрам и паху. Откинув ее волосы, Жозеф припал поцелуем к ее шее, не переставая ласкать грудь и живот. Ближе, еще ближе…

Едва ли кто понимал, что бормочут со скучающим видом эти джентльмены, подумала Мари-Лор. Хорошо, что Николя заранее объяснил, что каждый из них клянется быть «хорошим, верным и преданным вассалом моему сюзерену герцогу и его наследникам…».

Его наследникам. Кто-то во дворе фыркнул. Герцогиня бросила на толпу гневный взгляд. Бертранда толкнула Николя в бок и пожала плечами.

Ужасные допотопные фразы. И в то же время слова, которые она сумела разобрать, находили отклик в ее сознании.

… Ибо в том, как он держал ее, чувствовались власть, сила завоевателя, высокомерие собственника. Она всем телом стремилась вобрать его в себя, она чувствовала каждую его жилку, а он по-прежнему входил все глубже и глубже в ее чрево.

Боже, как ей хотелось, чтобы он излил в него всего себя.

У нее перехватило дыхание. До этой минуты она не признавалась себе, как сильно ей хочется это ощутить.

Но она не могла этого хотеть. Было бы безумием хотеть этого. Да, да, она, конечно, хотела его, всего, целиком… но не так, чтобы разрушить свою жизнь или погубить себя. Нет. Это было просто невозможно, даже если отказать себе в этом значило бы обречь себя на невероятные страдания. Она должна радоваться, должна быть благодарна за то, что он был так осторожен… Но она не испытывала благодарности.

Мари-Лор заставила себя разжать зубы, вдохнуть полной грудью и взять себя в руки. А сейчас, подумала она, ей следует быть благодарной за этот острый приступ разочарования, вернувший ее в реальность.