Служанка и виконт - Розенталь Пэм - Страница 29

Бесконечная церемония все-таки подошла к концу. Для ее участников будет дан торжественный обед. Пора снова браться за работу.

Кажется, подумал Жозеф, они заканчивают свои клятвы. Монотонное бормотание подходило к концу.

«… Хранить его тайны, не причинять ему вреда, всеми силами обеспечивать ему его честные доходы и не предавать его и не уклоняться от его суда».

Не предавать и не уклоняться…

И хранить его тайны…

— И хотя бы получить за это хороший обед, — шепнул Робер Мари-Лор. Она хихикнула, и месье Коле шикнул на обоих.

— И хороший обед — это все, что они получат, — сказал Николя вечером, когда в судомойню принесли груду грязных тарелок. — Я уже слышал, как в деревне ворчали, называя нового герцога скрягой. Он даже не снизил крестьянам налоги, как по традиции это делает каждый джентльмен, принимая свой титул.

«Вот что значит иметь дело с аристократами, — подумала Мари-Лор. — Они всегда обманывают тебя и не отдают того, что тебе должны».

— Нет, — сказал он ей в ту ночь. — Ни в коем случае. — Мари-Лор не удивилась. Достойно восхищения то, как он последнее время соблюдал осторожность. И совершенно абсурдным было ее желание решиться на этот безумный риск.

— Только один раз, — просила она. — Только один раз почувствовать твою живую кожу. Разве это не было бы приятно?

Он отвел взгляд.

— Да, конечно. Это было бы более чем приятно. Ты даже не представляешь, как это было бы приятно, — резко повторил Жозеф.

— Так покажи мне! Я знаю, как ты добр и благороден. Но всего лишь раз… брат говорил мне, что… ты можешь… э… выйти до того, как…

Но на самом деле Жиль предупреждал ее никогда не соглашаться, если мужчина такое предложит.

Жозеф уже наполовину натянул презерватив, и Мари-Лор протянула руку, чтобы помешать ему… И увидела, что во время их спора он совершенно неожиданно совсем «завял».

Жозеф казался удивленным не меньше ее.

— Я понимаю, — тихо сказала она, — что такое не часто случается с тобой.

Уголки его губ опустились.

— Полагаю, что в эту минуту я должен бы сказать нечто подобное. Но правда в том, что так случается. В этом мире есть весьма немногое, в чем я могу положиться на самого себя, и, конечно, не на доброту или благородство, но… Тебе не обязательно здесь оставаться, — поспешно добавил он. — Возможно, будет лучше, если ты сейчас уйдешь. Я уверен, что завтра ночью…

— Я тоже в этом уверена, — сказала она. — К завтрашнему вечеру ты найдешь способ избавиться от мыслей, которые так повлияли на тебя. Ты поглубже запрячешь их вместе с другими тайнами, о которых я не знаю. И тогда я уже никогда не узнаю их.

Она почти забыла, какими холодными могут быть его глаза.

— Всегда хочется узнать то, чего не написано на странице, — проворчал Жозеф.

— Это было на странице, — возразила Мари-Лор, — только слов было меньше. А сейчас это написано на твоем лице. Я знала тогда и знаю сейчас.

Он запахнул халат и прошелся по комнате.

— А если бы ты узнала тайны месье X? Если бы ты узнала, что он… я — убийца?

— Ты не убийца! Я бы это почувствовала. Конечно, ты был солдатом…

Он опустился в кресло.

— Ну, не совсем убийцей, полагаю. Но я не говорю о смерти в бою. Я говорю о невинном… и очень дорогом… человеке. И я был причиной.

Она замерла, не в силах поверить в то, что собирался сказать Жозеф. На минуту она подумала, не перебраться ли ей на свое место к окну.

Но история оказалась совсем не такой, какую она ожидала.

— Иди сюда, — сказал он. — Не знаю, смогу ли я рассказать об этом, если буду смотреть тебе в лицо. Но если ты будешь со мной… это немного мне поможет.

Он рассказывал запинаясь, теряя способность красиво и выразительно передавать свои мысли. Местами его речь становилась монотонной, местами лихорадочно торопливой. Иногда наступали длинные паузы.

Все началось в школе, ему еще не было четырнадцати лет. Все его друзья уже имели первый сексуальный опыт, чаще всего с белошвейками и горничными своих матерей.

Свернувшись у него на коленях, прижавшись головой к его шее, Мари-Лор чувствовала его затрудненное дыхание и дрожь в голосе.

— Но я был моложе своих приятелей и еще не испытал этого. Конечно, после всех их рассказов мне безумно хотелось попробовать. И когда пришло время навестить летом родителей, я знал, что готов. Я только что отметил свой четырнадцатый день рождения. За год я стал на голову выше. Как-то сразу перестал быть маленьким мальчиком. — Жозеф заговорил медленнее, с трудом находя слова: — Ее звали Клер. Она помогала матери с прической или лентами… или еще с чем-то, я не знаю. Все, что я помню, это то, что она была удивительно ласкова и терпелива со мной. В то время она казалась мне очень старой. Помню, она говорила, что ей двадцать шесть, и ее нельзя было назвать хорошенькой. У нее были широкие плечи, плоское невыразительное лицо и большие, умелые руки. И ее чудесные ласки — теперь я понимаю это, хотя в то время любая ласка воспринималась бы как чудесная. Но самое главное, ей нравилось заниматься со мной любовью. Вот это казалось мне чудом. Она была настолько страстной, что даже неловкий четырнадцатилетний мальчишка мог довести ее до экстаза.

Он жил все это лето словно во сне; явью было лишь время, когда она приходила к нему в постель. А потом он вернулся в школу и почти забыл о Клер. Если не считать моментов, когда он хвастался перед другими мальчиками приобретенным статусом опытного мужчины.

— Но наступили пасхальные каникулы, и волнение от предстоявшего возвращения домой снова охватило меня. Я торопливо поздоровался с родителями и бросился по черной лестнице туда, где спали слуги.

«Но ее нет, месье Жозеф, — сказала Бертранда. — Месье герцог отослал ее, вы знаете, он всегда так делает, когда узнает, что девушка беременна». Она чуть не задохнулась от бессильного гнева. Но он понял это только потом, когда задумался над этим. А тогда его единственной мыслью было найти Клер.

«Куда? — спрашивал он. — Куда она уехала?»

Бертранда пожала плечами: «Домой, в свою деревню. Куда еще она могла уехать?»

Жозеф взял самую лучшую лошадь, забрал с собой все свои деньги и ценные вещи и сломя голову помчался через пустынную горную местность.

— Узнать, что произошло, оказалось нетрудно. Деревня была маленькой, бедной; все обо всех все знали и, казалось, получали от этого удовольствие. Ребенок родился раньше времени, за две недели до моего приезда. Роды были тяжелыми, ребенок родился мертвым, Клер потеряла много крови, и когда все закончилось, она умерла.

«Но может быть, я могу оставить ее семье какие-нибудь деньги? — спросил я у хозяина гостиницы, рассказавшего мне всю историю. — У меня есть довольно хороший телескоп, думаю, его можно продать за неплохую цену». Но тот сказал, что у Клер не осталось родственников.

«Что она делала? — спросил я. — Кто помогал ей?»

«Она пришла сюда, ко мне, — ответил он. — У нее были остатки жалованья, но она берегла их для ребенка, поэтому, когда был наплыв посетителей, я позволял ей прислуживать за столом и чистить уборную, давал ей остатки пищи, чтобы поддержать ее. А когда наступили роды, я пустил ее в комнату всего за одно су. Полцены». Он казался очень довольным собой, как и своим благодеянием.

Мари-Лор била дрожь. «Он не забыл ни минуты этого дня», — думала она.

Жозеф, должно быть, почувствовал смятение девушки.

— Поразительная глупость, не правда ли, — спросил он, — говорить с ним о телескопе?

— Но я думала не об этом, — сказала она.

— Но об этом подумал кто-то в этой гостинице. Последнее, что я запомнил, выходя во двор, — это гнусный удар по голове, а мой телескоп и деньги исчезли. Как и лошадь. Я пошел домой пешком. На полпути я встретил Батиста, который разыскивал меня. По дороге мы проходили мимо монастыря, и у меня мелькнула мысль покаяться в своих грехах, попросить убежища и навсегда отказаться от женщин. Но конечно, — Жозеф усмехнулся, — я ничего не сказал, и мы не остановились. Вместо этого я потребовал, чтобы Батист отвел меня в гостиницу в Кэранси. Я помнил, что говорил отец о девушке, служившей там. И он оказался прав: с таким талантом ей следовало бы поехать в Париж и сделать карьеру. Все каникулы я ходил туда каждый день, заглушая чувства и становясь таким же бесчувственным, каким мне казался весь мир. Это не помешало мне сказать отцу в день своего отъезда, что он тиран, убийца и губитель всего невинного и доброго. И я больше никогда не приезжал домой. До этого дня…