Вопреки небесам - Рэнни Карен - Страница 25

Хью подошел ближе — темный, еле различимый силуэт. Кэтрин не отодвинулась, даже когда он коснулся ее обнаженной руки.

— Разве у меня не может быть бессонницы? — с вызовом спросила она, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Он благоразумно оставил ее вопрос без ответа. Да и что говорить? Что сам нехотя ложится спать, потому что стоит ему закрыть глаза, как перед ним возникает миловидное лицо с незабываемыми карими глазами и прелестнейшим в мире ртом, хотя произносимые им слова не всегда бывают столь же прелестны.

Кэтрин попыталась отстраниться, но в этот момент Макдональд обнял ее за талию и властно привлек к себе.

Почему она не протестовала, зная, что мужские объятия приносят женщине одни страдания? Да потому, что его прикосновение волшебным образом умерило снедавший ее лихорадочный жар, заменив чувством удовлетворения и покоя. Но зачем, во имя всего святого, она вообще ступила на эту опасную тропу? Супружеская постель оказалась для нее ложем пыток, а вовсе не сладкой погибелью, которую, она была уверена, сулили его объятия. Откуда же взялась эта уверенность, ведь ее небогатый опыт ничего подобного не предвещал? Очевидно, ей подсказал внутренний голос, которому любая женщина привыкла инстинктивно доверять. Значит, вот он каков, греховный плод с древа познания, влечение к которому мы унаследовали от праматери Евы.

Подозревать о силе страсти и не иметь возможности ее удовлетворить, разве не самый тяжкий грех?

— Своим громким смехом вы мешали мне работать, — произнес Хью, придвигаясь еще ближе и зарываясь подбородком ей в волосы.

Одно краткое, восхитительное мгновение он наслаждался ее ароматом, в котором причудливо смешались запахи виски, лавандовой воды и женского тела.

— Вы нарочно хотели оторвать меня от занятий? Упрек, сдобренный насмешкой, — так рисовому пудингу придает вкус горсточка изюма.

— Я просто шла спать, — возразила Кэтрин, отодвигаясь. — Вы не одобряете веселья?

«В том-то и дело, — с грустной иронией подумал он, — что в тебе я одобряю все».

Оба молчали. Колеблющееся пламя свечи выхватывало из мрака то янтарную глубину ее широко раскрытых глаз, то очертания упрямо вздернутого носа, то нежную выпуклость щек. Еще недавно чуть розоватые от виски, они теперь заалели под его пристальным взглядом, а пухлые губы стали пунцовыми, будто их укусила пчела.

Свеча вспыхнула, и, увидев глаза Кэтрин — огромные, чуть испуганные, готовые наполниться слезами, — Хью ощутил стыд.

Не за свои действия, за желания.

— Ступайте, — произнес он, возвращая ей свечу.

Кэтрин так и поступила, не потому, что боялась ослушаться, а просто в его голосе она явственно расслышала мучительную боль.