Таких щадить нельзя (Худ. С. Марфин) - Мильчаков Владимир Андреевич - Страница 90

— Некому у нас в горницах-то гваздать, — хмуро ответил Коновалов. — Мы со старухой все больше в кухне. Там и едим, там и спим.

Жена Коновалова, маленькая сухонькая женщина, выскочила навстречу посетителям, с испугом посмотрела из мужа и юркнула обратно в кухню. С виду, по одежде, она походила на нищенку, но никак, не на хозяйку трехкомнатного дома и обширной усадьбы с садом.

— В черном теле держишь ты свою жену, Севастьян Парамонович, — попенял Коновалову Голубкин. — Что она у тебя такая?

— Какая?

— Да одета очень уж неприглядно, словно побирушка.

— По мере сил своих и заработков одеваю, — недовольно ответил Коновалов. — Не с чего нам в бархаты-то да шелка одеваться, да и не для чего.

Кариев с недоумением поглядывал на Ивана Федоровича. Молодого лейтенанта удивляло отношение полковника к Коновалову. Если смотреть на них со стороны, то могло показаться, что разговаривают не враги, не противники, а дружелюбно настроенные друг к другу люди. Кретов, больше, чем Кариев, знающий Голубкина, шепнул своему товарищу:

— Полковник нервничает.

— Почему ты так думаешь?

— Видно. Приглядывайся, сам поймешь.

— Из-за чего ему нервничать? — не понял друга Кариев.

— Полковник сейчас уверен, что золото здесь, а где, не знает. Если Коновалов не скажет, может и не найти. Двор видал какой? Попробуй покопаться.

А полковник, взяв Коновалова за руку, подвел его к столу и, пододвинув два стула, по- прежнему с улыбкой сказал:

— Садись, Севастьян Парамонович, потолкуем, разговор наш долго протянется.

— Об чем же нам с вами долго говорить, гражданин начальник? — с угодливой настороженностью проговорил Коновалов, садясь на стул. — Если о сыне… Об Аркашке…

— Долго нам с вами придется говорить, Севастьян Парамонович, потому что вы ведь сразу не отдадите то барахлишко, которое вам оставил Каракурт или, как вы его называете, Игнашка Самылкин.

— Опять вы про Игнашку, — вскочил с места Коновалов. — Христом богом, господом нашим клянусь, ничего я об Игнашке не знаю.

— Ну а зачем же бога в это дело приплетать? — укоризненно покачал головой Голубкин. — Ведь вы, наверное, верующий, а именем бога ложную клятву даете.

— Не стал бы я так клястись! Не взял бы греха на душу…

— Ну-у! — насмешливо перебил полковник Голубкин заверения Коновалова. — А ведь Самылкин вам письмо написал. Правда, отправить он его не успел, но на допросах подробно рассказал о том «барахлишке», которое хранится у вас, — подчеркнул Иван Федорович.

— Какое письмо? — искренне удивился Коновалов.

— Вот это. — Иван Федорович вынул изъятую при обыске открытку, положил ее на стол и крепко прижал ладонями края. — Читайте, Севастьян Парамонович, и кончайте валять дурака.

Коновалов забегал глазами по открытке. Лицо его выражало полную растерянность, когда он, кончив читать, взглянул на полковника.

— Выходит, и взаправду завалился Игнашка? — испуганно и в то же время с затаенной радостью спросил он. — Ишь ты, как оно выходит. Завалился, значит?

— Завалился, — подтвердил полковник.

— И Калерия эта с ним завалилась?

— Да, и Калерию Осинкину взяли.

— Похоже, конец ему сейчас будет, Игнашке-то? Не отвертится? Не помилуют? — допытывался Коновалов.

— Это уж как суд найдет, — ответил полковник. — Но, по-моему, Каракурту конец. Не помилуют.

— Ишь ты, как оно получается, — думая о чем-то своем, затаенном, повторил Коновалов.

— Так как же будет? — напомнил Коновалову полковник. — Сами принесете все, что хранил у вас Каракурт, или искать будем? Жаль, конечно, нарушать порядок в ваших комнатах, а придется.

— Простите! Лукавый попутал! Да и запамятовал я, — торопливо заговорил Коновалов. — Был у меня один раз Игнашка. Давно уж, почитай, месяца три тому назад, был. Принес чемоданчик один. Обшарпанный такой. В руки брать противно. Я и не думал ничего.

— Где этот чемоданчик?

— Здесь, у меня в кухне. Пойдемте. Из рук в руки передам. В кухне Коновалов первым делом приказал жене:

— Выйди. Собака-то со вчерашнего дня не накормлена. Кинь ей, что найдется.

Когда старуха юркнула в дверь, Коновалов наклонился к подпечку огромной русской печи, занимавшей большую часть кухни и, отодвинув в сторону ухваты, сковородники и кочережки, вытащил, действительно, с виду сильно потрепанный чемоданчик.

— Вот, гражданин начальник, барахлишко, которое попросил меня сохранить до поры Игнашка.

Иван Федорович открыл чемоданчик. Под грязной замасленной тряпкой лежало несколько свертков, перевязанных бечевками. Когда обертка была сорвана, на широком кухонном столе засверкало несколько десятков золотых колец, браслеток, брошек и часиков. Среди этой драгоценной мелюзги выделялись два массивных золотых портсигара.

— Пиши протокол обыска, Алеша! — приказал Кретову Иван Федорович. — Укажи, что гражданин Коновалов безоговорочно сдал часть золота, оставленного ему на хранение бандитом Игнатием Самылкиным.

— Почему часть? — забеспокоился Коновалов. — Я все отдал. Все, что было… С открытой душой…

— Видите ли, Севастьян Парамонович, Каракурт и его подручные Жорка Мухаммедов, Косой и Сивоконь назвали довольно точно, сколько золота хранится у вас. Я имею основания в этом вопросе больше верить Каракурту, чем вам, — холодно ответил Голубкин. — Часть золота вы не сдали. Где остальное?

— Христом богом клянусь, — привычно запричитал Коновалов, но Голубкин резко оборвал его.

— Хватит! Я неверующий, но мне и то противно, как вы все свои подлости за бога прячете. Хотите, я сам скажу, гражданин Коновалов, на что вы рассчитываете? Вы прекрасно понимаете, что Самылкину на этот раз не отвертеться, расчет с ним будет суровый. Вот вы и решили отдать часть награбленного им. Авось, мол, работники уголовного розыска поверят, что все золото здесь. На суде мне, мол, дадут лет пять, а через пять лет я освобожусь и буду владеть всем, что награбил Самылкин. Так ведь?

— Да что вы, гражданин начальник… — почти с суеверным испугом уставился на Голубкина Коновалов.

— Так вот, заранее говорю, что у вас ничего не выйдет, — продолжал Голубкин. — И отвечать вам придется имеете с Каракуртом.

— Да за что же еще мне отвечать? — оправдывался Коновалов. — Не знал ведь я, что у Игнашки в чемоданчике.

— Врете, знали. А отвечать за убийство Александра Даниловича Лобова вы не собираетесь? Увильнуть думаете? Не выйдет!

Коновалов пошатнулся и тяжело опустился на подставленный Кариевым табурет.

— Какое убийство?! Что вы?! Да я курицу зарезать не могу, старуха к солдату бегает… — упавшим голосом заговорил он. От его назойливой религиозности не осталось и следа.

— Об этом мы с вами поговорим позднее, на допросах. Давайте золото.

Но Коновалов, хотя и перепуганный предстоящим возмездием, все же не мог так просто, своими руками отдать запрятанное золото. Сразу осев, став словно бы ниже ростом и почернев лицом, он все же продолжал твердить:

— Нет у меня больше ничего. Хоть на месте расстреливайте, ничего нет. Все, что принес Игнашка, все вам сразу же отдал.

Полковник Голубкин приказал приступить к обыску. Многое обнаружили в особняке Коновалова работники уголовного розыска. Наверное, сам Коновалов был убежден, что построенные им тайники обнаружить невозможно, и поэтому довел дело до обыска. Но вот из хитро устроенного в бутовом фундаменте тайника Кариев вытащил обрез, наган в кобуре и пустую кобуру от нагана. Тайник был сухой: оружие, хорошо смазанное, выглядело, как новое, без единого пятнышка ржавчины.

— Видать, с двадцать девятого года сохраняли? — спросил Голубкин, разглядывая обрез — излюбленное оружие сибирских кулаков. Коновалов ничего не ответил. А Иван Федорович заинтересовался пустой кобурой. — Очень похоже, что наган, отобранный нами у Каракурта, раньше лежал в этой кобуре, — словно советуясь с Кариевым, проговорил он.

— Облыжно обвинить хотите, — не выдержал Коновалов. — Всего единожды и заходил сюда Игнашка.