Император Терний - Лоуренс Марк - Страница 37

Предположив, что раньше здесь текла вода, я прикинул, в каком направлении она могла двигаться, и зашагал «вверх по течению». Когда находишься в темноте и свет вскорости погаснет, невольно начинаешь соображать. Странно, что так мало народу пользуется этим.

Три раза новые тоннели пересекались с моим, и каждый раз я изучал возможности выбора при помощи кольца Зодчих, которое проливало хоть какой-то свет на этот вопрос: красное мерцание требовало, чтобы я повернул направо два раза и двигался строго вперед. На двух поворотах следы ржавчины показывали, что когда-то здесь были металлические решетки. Однажды великий мудрец сказал, что редкая проблема не отступит, если ее достаточно долго игнорировать. К счастью, эти препятствия игнорировались до меня уже тысячу лет.

Ближе к концу труба резко пошла вверх и привела меня в круглое помещение, по большей части пустое, но усыпанное фрагментами пластика. Хрупкие от старости, они приятно хрустели под ногами. Некоторые куски были, наверное, ручками кресел, колесиками, другие лежали, прикрепленные к остаткам металлических шкафов с ящиками. Отсюда шел коридор, и я двинулся по нему, на стенах плясали тени. Здесь ничем не пахло, даже затхлость, присущая заброшенным комнатам, уже рассеялась.

Длинный коридор провел меня мимо множества проходов, распахнутых в темноту, украшенных остатками дверей. На потолке плоские полосы беловатого стекла пунктиром обозначали путь, и в какой-то момент, когда я проходил внизу, одна из них замигала, как лампочки в Высоком Замке.

Мне доводилось блуждать по развалинам фортов, где жили многие поколения, видеть, как пустые столетия проходят по старому камню, стачивая острые углы, обозначающие жизнь. В этих местах на каждом повороте вспоминаются былые обитатели. Царапина там, где дверь открывали и закрывали десятилетиями, вырезанное ребенком на подоконнике имя. Эти руины можно читать, в каком бы состоянии они ни были, почти что видеть солдат у стен, мальчишек-конюхов, выгуливающих лошадей. Но в сухих коридорах этого логова Зодчих, не тронутого ни дождем, ни ветром, я видел лишь загадки и скорбь. Возможно, я был первым человеком, что ходил здесь, за тысячу лет. До следующего могла пройти еще тысяча. В таком месте тишина и пыль ждут, а человеческие жизни ускользают. Без мерцания моего огня, отсчитывающего мгновения, могли пройти часы, годы, и я уполз бы прочь, древний и лишенный мудрости.

Коридор завершался большим залом со множеством дверей, вроде бы деревянных, но не тронутых временем.

Тишина.

Когда я тянулся за мертвыми, чтобы вернуть их, казалось, я тянулся именно в такое место. Когда я затащил Роу обратно в труп, то как раз проследовал за ним по сухим землям, хотя он умер в болотах Кантанлонии. Я на миг подумал об Уильяме, моем братишке, который мог упасть в такое место после того, как они сломали его. Когда я лежал, умирая от отцовского ножа, коснувшегося моего сердца, я видел, как ангел пришел за мной, и я его отверг. Я надеялся, что за много лет до того дня он снизошел на сухие земли, чтобы предложить то же самое Уильяму. И что он не отказался.

Я уронил голову — и проснулся от полудремы.

— Довольно!

Я уже начинал погружаться в бред, но стряхнул его и сосредоточился. Я двигался вперед, фыркая при мысли об Уильяме и ангеле. Даже в семь лет он мог доставить ему больше хлопот, чем я в четырнадцать.

В глубине зала арочный проход вел в нижний зал, поменьше. Он сразу привлек мое внимание: Зодчие вообще-то не любили арки. Там, в малом зале, в стенах было по дюжине углублений вроде монашеских келий с каждой стороны, все покрытые пылью и забросанные кусками пластика и ржавого металла. Я поднял кусочек металла. Он оказался легче, чем можно было предположить, точно не железо, в какой-то белой пыли. Окисление. Слово вспомнилось из уроков алхимии у Лундиста.

Седьмая келья слева заключала в себе чудо. Там ждал человек, неподвижный, спиной ко мне. Сбоку его головы бил фонтан крови, осколки кости повисли в воздухе — все словно застыло. Картина — и не картина. Что-то настоящее, осязаемое, но вне времени. Посреди потолка всех остальных келий были ржавые круги, а здесь — кольцо из серебристого металла, местами оплетенное медью, окруженное белым свечением. Человек сидел, одетый в серую тунику, прямо под светильником. Каким-то образом свет не достигал зала — и все же я видел его. Он сидел на стуле, по виду слишком тонком, чтобы выдерживать его тяжесть, странно текучей формы, без малейших украшений. Рядом — часть кровати. Не обломок или деталь, а секция, словно вырезанная, как печенье из теста, заканчивающаяся у невидимого периметра, окружающего ее и человека. За пределами этого маленького круга в центре кельи, поддерживающего человека, стул и часть кровати, остатки комнаты лежали в пыльных руинах, как и все здесь.

Я подошел, чтобы прикоснуться к человеку — или образу, — возможно, это было изображение, вроде призрака Фекслера, просто более убедительно выполненное. Что-то вроде искусства, по мнению Зодчих? Невидимое стекло остановило мои пальцы. Я не мог подойти близко. Рука моя скользнула по невидимой поверхности, прохладной и липнущей к кончикам пальцев.

Келья была достаточно велика, чтобы я мог обойти запретную зону, шагая в пыли по краю. Стала видна рука человека, подносящая к голове сложный металлический предмет — железную трубку, касающуюся виска.

— Я знаю. — В самых старых отцовских книгах были изображения похожих предметов. — Это пистолет.

Еще один шаг — и я увидел лицо, застывшее в тот самый миг, когда представляешь боль, но еще не чувствуешь, хотя кровь и кости уже разлетаются веером.

— Фекслер!

Я нашел его самого. Не воспоминание.

Кольцо показало только комнату, в которой был Фекслер, в красных бликах, словно все время, что красная точка пульсировала в холмах Иберико, было заключено здесь.

Я обошел изображение еще раз.

— Ты остановил время!

Я подумал об этом и пожал плечами. Говорят, Зодчие умели летать. Кто знает, что труднее — остановить время или подняться в небеса? Я подумал о своих часах, засунутых в багажный тюк на спине Упрямца. Древний механизм — возможно, если бы я остановил его стрелки, время бы тоже остановилось.

— Ты привел меня сюда, Фекслер. — Я говорил с ним. — Что тебе нужно? Я не могу починить тебя.

Разумеется, я не мог. О чем вообще думал призрак Фекслера? Ответ, однако, пришел быстро. Фекслер послал меня не восстанавливать, а покончить с этим.

Разумеется, сломать то, что спрятано за противоударным стеклом, может оказаться непросто. Кончик моего ножа скользнул по невидимому барьеру, и я начал сомневаться, что стекло вообще существует. Казалось очевидным, что пространство, в котором время бежит, и пространство, в котором оно застыло, что-то должно разделять. В голову пришли парадоксы Зенона.[5] Греки любили парадоксы. Может, они использовали их как валюту. В любом случае, я не был первопроходцем.

Я отошел, меня слегка лихорадило. В других кельях не осталось ничего целого. Думаю, прибор под потолком остановил время и тем самым прекратил собственный распад.

Память вернула меня к подножью горы Хонас. В залах Зодчих я видел остатки узких трубок, по большей части просто слабые следы патины, некоторые на камне, некоторые на стенах, порой такие тонкие, как от проволоки. Говорят, тайный огонь Зодчих бежал по этим трубам и будил их машины. Мои часы в нем не нуждались, но, возможно, пружины недостаточно для механизмов вроде того, что держал Фекслера. Разумеется, он не разрядился за столетия. Нужно ли питание машине, останавливающей время?

Медленный тщательный осмотр стен не обнаружил следов скрытых путей, подводящих огонь к кольцу на потолке. Невесть сколько пришлось носиться по коридорам в поисках того, что позволило бы мне подняться к нему. В конце концов я нашел разнообразные бутылки, похожие на винные, но прозрачные, цилиндрические, толщиной с мою руку. Связав их рубашкой, я сделал хлипкую площадку, на которую можно было встать. Изо всех артефактов Зодчих лишь стекло пережило века без потерь.