Император Терний - Лоуренс Марк - Страница 54

Я никогда не видел, как дверь поднимается. Никто никогда не говорил мне, какие кнопки нажимать.

— Отец никогда во сне не показывал тебе комбинацию, верно? — спросил я.

Катрин не ответила, но Хул вздрогнул за нее. Я подумал: неужели сны отца слишком темны, чтобы она могла в них войти?

— Твою ж мать.

Я пронзил панель мечом Хула. Дверь поднялась вверх с такой скоростью, что одна из планок, удерживающих ее, не успела отойти в сторону и обратилась в щепки. По коридору у меня за спиной в нескольких местах замигали лампочки, образуя островки красного света. Где-то далеко завыла сирена, она звучала совсем как сигнал со сторожевой башни Конахта, хотя не думаю, что трое сильных мужчин справились бы с механизмом, заводящим подобную махину. Этот звук был звонче и чище — звук более древней машины. Там, где было бесполезно бежать, колоть, сокрушать стальные двери, этот далекий вой начал ослаблять мой контроль над Хулом, по одному распрямляя мои пальцы, поднимая его из сновидений, словно он был ныряльщиком в темном море и теперь рвался к поверхности. Я снова придавил его вниз, сам устремившись к поверхности, одновременно близкой и далекой. В уши просочились звуки, издаваемые каретой: скрип рамы, грохот колес, храп Гомста.

— Нет.

Мы с Хулом побежали обратно, шлепая босыми ногами, на разворотах словно вспоминая сон перед пробуждением, что ускользает мгновенно, как дыхание.

Уже близко. Еще один поворот.

Из темноты с шипением полетели дротики. Один попал в масляную лампу. Другой вонзился в грудь Хула — в мощную мышцу слева. Красный кружок образовался вокруг черного древка.

Беги. Продолжай видеть сон.

Хул, как оказалось, бежал слишком быстро и слишком далеко для второго выстрела. Он бросил лампу и помчался за ней, расплескивая масло при каждом шаге. Лампа разбилась о стену на повороте, вспышка огня осветила двух гулей, притаившихся там, ловкими пальцами заряжающих духовые ружья. Они двигались быстро и уверенно, эти создания, не похожие на мертвецов, которых заставляла ходить Челла, разлагающиеся, но живые, возможно, когда-то люди, ныне преображенные ядами обетованных земель.

Оба прыгнули на нас, и следующий взмах меча Хула распорол одного в воздухе от плеча до бедра, бледные сероватые кишки влажно шлепнулись в лужу черной крови. Другой свалил его, вонзив когти в плечи, серые острые зубы щелкали у самого лица. Меч был зажат между нами и гулем, и Хул мог разве что толкаться и кататься. Существо весило не так много, вполовину меньше взрослого мужчины, но его тощие конечности оказались невероятно сильны. Дыхание его отдавало могилой, и эти зубы, тянущиеся к плоти, внушали мне ужас, пусть и не мое лицо могло быть обглодано до костей.

Отчаяние придало Хулу сил, необходимых, чтобы вырваться. Он поднялся, упираясь мечом в гуля. Тот рвал ему плечи когтями, обрызганный человеческой кровью. Тяжело дыша и ругаясь, Хул прижал гуля коленями, развернул клинок и пронзил существу шею.

Он дико, потерянно озирался. До меня дошло, что я, несмотря на текущую по груди кровь, пропитавшую рубашку, не чувствую боли.

— Йорг! Проснись!

Голос Катрин у меня в ухе, тепло ее дыхания на моей шее, грохот кареты позади.

Нет.

Хул развернулся и пошел.

Нет.

Я направил дротик ему в глаза, цепляясь за него кончиками пальцев.

Он вырвал его. Дротик засел прочно и, прежде чем выйти, натянул кожу. Просто терновник! Дерни раз, вырви зазубрины, пусть течет кровь. Так он и сделал.

— А, чтоб его! — Он сплюнул кровь и снова огляделся. — Где я?

Я почувствовал, как двигаются его губы, почувствовал, как в полутысяче миль от этого места Катрин трясет меня.

Образы из его сна снова заставили его двигаться. То, что он видел собственными спящими глазами. Дверь, запирающую подвалы, третьего гуля, а может, и других, входящих в гробницы рода Анкрат. Я питал его своим гневом, который вынуждал шевелиться его онемевшие пальцы.

Не так далеко впереди молот ударил по железу, потом еще и еще.

Каким-то образом я бездействовал, в то время как он бежал, между нами светились отблески разбитой лампы. Резкий поворот налево во тьму — и, впереди нас, в украденных склепах дома Ор, другое свечение. Медленнее. Медленно, по ступеням, к гробнице матери, свет то и дело отражался от клинка Хула, все еще покрытого черной кровью гулей.

И там, в свете единственного фонаря, — еще один гуль и трое мертвецов, чья покрытая пятнами плоть была отмечена чешуйчатыми татуировками бреттанских моряков, и все они смотрели на пятого члена компании — бледного мужчину в черном плаще с капюшоном, склонившего колени у того из двух саркофагов, что поменьше, и работающего молотом и резцом над рунами, окаймляющими крышку.

К его чести, Хул не бросился вперед, не издал боевой клич. Он неторопливо прошел у них за спинами, замахнулся и наполовину рассек голову гуля. Даже в этот момент я думал не об атаке, а о мертвецах, которые сидели и смотрели. Сознание подобных существ заполнено худшим из того, что было при жизни, и праздное любопытство — не грех, по крайней мере не настолько тяжкий, чтобы напасть на мертвеца. И все же они смотрели на могилу жадно и без тревоги. Хул вытащил клинок и отрубил голову одному из них, прежде чем двое других обернулись. Не идеальный замах, но он неплохо работал мечом, и покуда его клинок был остр, какие-то мелкие ошибки можно было и простить.

Мертвые кинулись на него быстрее, чем я ожидал. Сбросив зачарованность могилой моего брата, они превратились в нечто весьма непохожее на привычных волочащих ноги мертвяков. Хул отрубил одному руку у локтя, но тот схватил его оставшейся рукой за руку, держащую меч, а второй кинулся на его ноги.

Хул упал, и тут встал некромант.

Может, я и не ценил Робарта Хула особенно высоко, но смерть его была достойной. Он взял меч из обездвиженной руки и левой вонзил его в шею трупа, повалившегося на него.

Пригвожденный к полу одноруким трупом, в то время как другой схватил его за ноги и кусал за бедра, Робарт бился, силясь подняться. Некромант быстро подошел и коснулся холодными пальцами руки, пытающейся высвободить меч. И Робарт перестал сопротивляться. Боль, ужас от зубов мертвеца, жующих его сухожилие, остались, но бой был окончен. Я знал, на что способно прикосновение некроманта.

Мертвый моряк поднялся на колени, потом встал во весь рост, ухмыляясь алым ртом, кровь текла по подбородку. Глаза, что смотрели на нас, были не теми глазами, которыми он нас впервые заметил. Что-то глядело из них. Некромант встал на колени, теперь он был бледнее, чем, казалось, мог быть человек.

— Мой господин, — сказал он, не отрывая взгляда от каменных плит иола. — Мой король.

— Мой господин! — резкий голос Гомста.

— Мой король! — Это Оссер Гант.

— Проснись же, глупый мальчишка!

Мне дали пощечину, и я обнаружил, что смотрю в глаза Катрин.

— Да чтоб вас всех! — сказала Миана, и ребенок заорал.

32

— Подержи ребенка, Йорг.

Миана сунула мне нашего сына, спеленатого, краснолицего, готовящегося завыть дурным голосом. Она забралась на скамейку и попыталась выглянуть из окна. На западе тянулись темной линией стены Хонта.

Малыш Уильям поднатужился и слегка вздрогнул, что предвещало истошный вопль. Он пока что не набрал громкость, но детский плач сотворен весьма хитроумно и может с легкостью лишить покоя взрослых, особенно родителей. Я сунул ему в рот фалангу мизинца, и он принялся яростно ее жевать, позабыв о крике.

Катрин сидела рядом и смотрела на моего сына с ничего не выражающим лицом. Я крепко прижал его к себе — нагрудник мой, обернутый в промасленные тряпки и овечьи шкуры, был погружен на Брейта. Я обнаружил, что дети не в восторге от доспехов. Уильям выплюнул мой палец и вдохнул, вновь готовясь заорать. Он пришел в мир краснолицым, лысым, за исключением нескольких черных прядок, с толстым тельцем и тощими конечностями, похожий больше на розовую лягушку, чем на человека, слюнявый, вонючий, крикливый — и все равно мне хотелось подержать его. Это слабость, которой подвержены все, мы такими сотворены — вот и меня не миновало. Однако же мой отец отринул подобные чувства, если они вообще были ему известны. Возможно, относиться ко мне как к чужаку стало проще, когда я подрос.