Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни - Лобделл Уильям - Страница 10

— В какой-то миг переживаешь обращение, и все меняется, — рассказывает сестра Мария, вступившая в обитель год назад, после разочарования в своей карьере. — Одной из перемен в моей жизни стала потеря работы. Но, кроме этого, я ощутила зов Бога.

Должно быть, зов был весьма настойчивым. Монашеская жизнь сурова: до конца своих дней сестры должны соблюдать жесткое расписание. Встают они в четыре часа утра, ложатся в десять вечера (а в полночь поднимаются на молитву). Молитвы занимают большую часть их времени; кроме этого, они поют, учатся и занимаются надомной работой (например, создают базы данных для интернет-фирм), которая позволяет им себя обеспечивать. Свободное время — один час в день.

Их жизнь сведена к самому необходимому. Здесь нет ни телевизора, ни радио, ни газет, редко приходят посетители. Покинуть монастырь сестра имеет право лишь в двух случаях: для визита к врачу или если ее родные в беде и нуждаются в ней.

Сестры добровольно избрали для себя столь суровую жизнь, потому что верят в важность молитвы. Они уверены: если непрестанно молишься о том, чтобы Бог кому-то помог, — это действует! А самый лучший способ молиться — заботиться только о самом необходимом, не позволяя мирским треволнениям и развлечениям вставать между молящимся и Богом.

Разумеется, созерцательная жизнь чужда и непонятна многим, в том числе порой и родным и друзьям монахинь.

— Пока живешь в миру и принимаешь мирской образ жизни, все нормально, — говорит сестра Мария. — Но когда начинаешь что-то менять, зачастую эти перемены пугают людей. Их это смущает, потому что заставляет взглянуть критически и на собственную жизнь.

Я сознательно, по собственному выбору, отдала свою жизнь Богу. Да, это радикальное решение, но Царство Божье не достается без труда. Мы пришли сюда, чтобы спасти свои души.

С сияющими глазами рассказывает сестра Мария о дне, когда стала монахиней:

— Я ощутила такой покой, такую радость! Я была к этому готова. Мне не пришлось делать выбор, от чего-то отказываться. Я чувствовала: отказываться не от чего. Есть Бог, и Он — повсюду.

Скоро я обнаружил, что разработка религиозной темы кое в чем сильно отличается от всех остальных. Одно из первых своих интервью я брал у пастора, который оставил работу преуспевающего брокера по недвижимости и зарплату с пятью нулями, чтобы последовать зову Бога. Когда-то он шил себе костюмы на заказ — теперь же одевался в «Гудвиле», ибо видел свое призвание в том, чтобы служить народу Божьему.

Войдя вместе со мной в свой крохотный кабинетик, он спросил:

— Не возражаете, если сперва мы помолимся о том, чтобы вы успешно выполнили свою работу?

О совместной молитве с интервьюируемым в этическом кодексе «Лос-Анджелес тайме» нет ни слова; однако мне показалось, что это будет неправильно. Что, если у нас возникнет конфликт интересов? Может быть, притвориться, что я молюсь, чтобы его не обидеть? Пастор вопросительно смотрел на меня, видимо, не понимая, над чем я так долго раздумываю.

— Разумеется, — ответил я наконец, не желая раздувать из этого историю.

Он склонил голову и начал молиться. Я тоже наклонил голову, но глаза закрывать не стал — лучший компромисс, который я на тот момент мог придумать.

В дальнейшем при разговорах о вере такое случалось довольно часто, независимо от того, о какой религии я писал.

Очень часто интервьюируемые, прежде чем начать разговор, спрашивали, к какой религии принадлежу я сам. При расспросах на другие темы люди редко задают журналисту личные вопросы (по крайней мере, с первых же слов) и никогда не спрашивают о вере. Теперь же во мне видели либо коварного врага, либо потенциального новообращенного. Это не объясняется одной лишь «паранойей верующих». Когда речь идет о религиозных вопросах или об историях жизни верующих, между восприятием религиозных и нерелигиозных людей порой обнаруживается непреодолимая пропасть, в полном согласии с максимой: «Мы выносим из жизни лишь то, что приносим в нее».

Поначалу я старался не отвечать: мне казалось, ответ предполагал, что личные религиозные воззрения могут оказать влияние на мой репортаж. Однако мне нужно было, чтобы интервьюируемые чувствовали себя свободно и были со мной откровенны; и самое меньшее, что я мог для этого сделать, — дать им прямой ответ на простой вопрос.

— Я христианин, — отвечал я. В детали не вдавался, пока о них не спрашивали; но спрашивали часто.

Верующие — будь то христиане, иудеи или мусульмане — неизменно выражали облегчение, узнав, что писать об их вере будет верующий журналист. Такая реакция полностью противоположна предрассудку, распространенному в самом журналистском сообществе, — предрассудку, который в самой вежливой форме звучит так: «Способен ли евангелический христианин писать о вере объективно?» На мой взгляд, писать о вере способен кто угодно, как убежденный верующий, так и атеист. Важно лишь, чтобы он стремился описывать свой предмет точно, учитывая контекст и все нюансы.

Интересно, что журналистское сообщество крайне редко выражает подобное же недоверие к репортерам, когда речь идет о других темах. Способен ли журналист-демократ объективно описать праймериз кандидата-республиканца? (Вообще-то подавляющее большинство политических журналистов в нашей стране — демократы. Кандидаты от Республиканской партии относятся к ним подозрительно; но, на мой взгляд, хотя в СМИ порой и заметен «либеральный уклон», основные претензии республиканцев связаны с неизбежными законами рынка. О плохих новостях легче писать — и они лучше продаются. Склоки и скандалы популярны независимо от того, о какой партии идет речь. Серьезный анализ программы по здравоохранению или реформы социального страхования привлечет гораздо меньше читателей.) А как насчет спортивных комментаторов, пишущих о своей любимой команде? Или пламенных защитников окружающей среды, пишущих о тяжелой промышленности? Свои предубеждения есть у любого журналиста. Но для работы важно лишь то, насколько точно и верно он описывает действительность. Если он пишет с какой-то задней мыслью — и читатели, и редактор скоро это заметят, особенно в наши дни, в эпоху Интернета и социальных сетей.

У меня «задняя мысль» была только одна: заворожить своих читателей религией так же, как был заворожен ею я сам. Хоть я и считал себя евангелическим христианином, однако полагал, что проповедовать свою веру мне не следует. Во-первых, это запрещает журналистская этика. Во-вторых, это не в моем стиле. А в-третьих, столь прямолинейный подход не сработает — меня просто перестанут читать.

Колонка «Поговорим о религии» не была для меня основной работой. Я писал ее по вечерам и в выходные, а затем отсылал по электронной почте редакторам. Но думал я о ней днем и ночью. Мне казалось, я подобрал ключ к двери в волшебную страну и теперь намеревался исследовать каждый дюйм ее территории.

Перечитывая свои колонки, я вижу, что они строились по определенной схеме. Если передо мной вставал вопрос, относящийся к вере, в очередной колонке я начинал искать на него ответ. Например, я сомневался в необходимости платить церкви десятину. Мне думалось, что эта мудрость едва ли исходит от Бога — скорее, это ловкий трюк, придуманный религиозными лидерами, чтобы их организации никогда не оставались без денег. И неужели Бог в самом деле хочет, чтобы небогатый журналист, живущий в округе Оранж и обремененный большой семьей, отдавал Ему десять процентов (до вычета налогов — на этом пасторы особенно настаивают!) с каждой своей зарплаты? Я думал, что попросту не могу себе этого позволить. А потом написал о мультимиллионере по имени Джон Крин, который половину своего дохода (в тот год, когда я брал у него интервью, это составляло 50% от 176,8 миллиона долларов) отдавал на благотворительность. Такую жертву он начал приносить полвека назад по совету своего пастора. В то время Крин боролся за выживание своего бизнеса: на его компании висело 250 тысяч долларов долга.

«Проповедник сказал мне: если будешь отдавать, ничего не ожидая взамен, то Бог воздаст тебе вдесятеро, — рассказывал Крин, фабрикант аттракционов, сейчас уже умерший. — Звучало как выгодная сделка. Я подумал: почему бы и нет?»