Житие мое. Трилогия - Сыромятникова Ирина Владимировна "tinatoga" - Страница 227

Лаванде было почти жалко этого старого мерзавца, в своем безумии поломавшего жизни сотен человек. «Странно, что он вообще так долго протянул, с такими — то интересами».

Новый год беглецы встречали в Финкауне. На этот раз Хаино нашел пристанище в квартале дешевых ночлежек, населенном унылыми испитыми личностями и разнообразным нищим сбродом. В окно съемного дома виднелся какой — то парк, а воздух наполнял сладковатый запах тлена, источник которого белая искать не решалась. Терпкие ароматические свечи горели в комнатах ночью и днем, но от предложения выйти на улицу Лаванду пробивала дрожь.

Казалось, Хаино успокоился, а может — смирился с неизбежным. Он перестал тщательно контролировать перемещения сектантов, разрешил выходы в город и (вот неожиданность!) в один день двое ушедших не вернулись назад. «Интересно, они сами решили исчезнуть или им в этом кто — то помог?»

С Сэмом произошла другая странность — он появился на явочной квартире бледный и трясущийся. Даже Лаванда с трудом смогла его разговорить.

— Я видел мертвеца! — шепотом поведал ей Искусник.

— В смысле, труп?

— Нет, он был живой. А должен был быть мертвый!

После осторожных расспросов шпионка выяснила, что Сэм встретил человека, как две капли воды похожего на предполагаемую жертву Искусников, но притом без всяких следов увечий.

— Вот что, ты ведь не знал близко этого человека, так?

Сэм помотал головой.

— Знал, знал!

— Тем более. От общей нервозности обстановки тебе мог привидеться кто — то знакомый, но пугающий. Верно?

— Да, да!

— Вот видишь. Это иллюзия, забудь о ней.

— Может, стоит…

— Не стоит. Хаино и так нездоров, а ты будешь лезть к нему с глупостями. Тебе не стыдно?

Сэм подумал немного и согласился. Вот и чудненько! Кто бы ни встреченный сектантом несчастный, внимание Посвященного ему на пользу не пошло бы.

Наблюдая за тем, как взволнованный юноша пытается расплести спутавшиеся на вышивке нитки, Лаванда размышляла, сможет ли убедить его расстаться с Искусниками (непутевый родственник Хаино шпионке нравился, но подвигнуть его на действия никак не удавалось).

— Ты не пробовал начать жить своим умом? — забросила удочку белая.

Сэм некоторое время колебался между патологической скрытностью и желанием выговориться.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Он воспитывает меня с детства, с ним невозможно спорить и его нереально игнорировать. Скрыться от него тоже нельзя.

— Почему? — оживилась Лаванда. — Друзей у него сильно убавилось.

— При чем тут друзья? Ты не сможешь понять. Он… просто знает, что ты хочешь сделать и куда пойдешь, даже если этого никто не знает. Не только про меня и не только в мелочах. Из — за этого они все вокруг него и пляшут.

— Гм, — Лаванда сделала себе пометку разобраться с этим прежде, чем покидать гостеприимных сектантов. Мантра «не поймешь, не поймешь» ее не убеждала. Всезнание могло быть умело созданной иллюзией, результатом наблюдательности или тонкой провокации.

«А может, причина глубже. Для того, кто видел короля Гирейна, Хаино слишком хорошо выглядит, значит, он очень сильный маг. Возможности старых волшебников — сложная тема. Нам на курсах вообще советовали избегать контактов с патриархами — повышенная чувствительность, вспышки интуиции и все такое. Даже я иной раз действую по наитию, что уж говорить о нем».

Такие мысли Лаванде не нравились. Не может ли так случиться, что о ее побеге сектант узнает раньше нее самой?

«Гипертрофированная интуиция — это еще не ясновидение. Где — то я читала, что формулы, позволяющие увидеть событие в будущем, отрицают сами себя. Значит, он не знает наверняка, скорее — испытывает своеобразное дежавю, словно происходящее с ним уже случалось. Поэтому он и мечется: присутствие врага ему очевидно, а вот мой образ — недоступен» — Выходит, что до сих пор ее защищала собственная наивность: до тех пор, пока она не решилась на побег, будущее оказывалось слишком многозначным для прорицателя (либо Лаванде вообще не дано сбежать, но об этом варианте белая думать отказывалась — оптимизм и еще раз оптимизм!). — «Нужно изгнать из сознания всякую мысль о поспешном уходе. Хаино должен пасть первым! До инфаркта ему, прямо скажем, недалеко. А я буду следовать естественному рисунку событий».

Деятельная натура Лаванды протестовала против такого решения, но белая умела проявлять твердость. Дни шли за днями, а Посвященный оставался в Финкауне. Временами он куда — то уходил, сопровождаемый двумя измененными, но большую часть времени проводил со своей паствой, восстанавливая пошатнувшееся доверие. У него явно были планы, но реализовывать их он предпочитал сам (единственная по — настоящему надежная защита от доноса). Лаванда скрупулезно вела учет периодам его отсутствия, осматривала подошвы ботинок и даже обнюхивала сюртук (ей показалось, что манжеты испачканы каким — то белым порошком). Тренированные чувства шпионки ловили слабые признаки ворожбы (а может — остатки чистящих заклинаний). Время от времени Хаино уводил с собой Адарика, но расспрашивать о происходящем фанатичного алхимика шпионка не решалась. Собственная интуиция Лаванды перепуганной птицей колотилась в груди.

«Заложить их я всегда успею. Актуальней разобраться, как секта собирается повернуть ситуацию в свою пользу. Если отталкиваться от худшего, на ум приходит древний артефакт, про который проболтался Хаино. Вдруг он и правду существует? Те штуки, которые Посвященный называл ключами, выглядели весьма правдоподобно. Искусники и волшебство! У любого здравомыслящего мага от такого сочетания волосы встают дыбом».

Белая не помнила ни одного начинания сектантов, окончившегося добром, всегда и во всем обнаруживалась закавыка. И дело было не в лютой злонамеренности, просто радетели «Света и Справедливости» отказывались принимать в расчет какую — то важную составляющую реальности. Это означало, что шпионке предстояло проникнуть в суть происходящего самостоятельно, не опираясь на выводы Хаино.

«Допустим, что Дэрик с его рассуждениями о резиночках был более откровенен, чем его Учитель. Наш мир насильно притянут к Потустороннему, а каналы черных Источников — нити, ведущие во Тьму. Что в таком случае может сделать артефакт? Логически рассуждая, попытаться рассечь все связи разом (не будем пока обсуждать — как). Вряд ли это избавит мир от нежитей (у них и Источников — то нет), а вот удар по магам может нанести вполне реальный. Тысячи (а хоть бы и сотня) колдунов, разом потерявшие Силу! Да они рехнутся от негодования. Ликвидировать эту штуку значит — устранить критическую угрозу, и пусть потом Искусники со своими Ключами поцелуются. Но что, если Дэрик… гм… Скажем так: был информирован частично? И таинственный артефакт действительно — ворота во Тьму?»

К каким последствиям может привести заигрывание с подобной штукой, Лаванда предсказать не бралась, но в способность Хаино здраво оценить последствия не верила. Значит, в самом скромном случае, полковнику Килозо предстояло явить общественности образец древнейшей магии, а если повезет — предотвратить масштабную катастрофу.

В глубине души настоящего агента живет романтик, потому что никакие деньги и почести не компенсируют годы жизни, потраченные на притворство. Лаванда любила свою работу, и теперь открывшаяся перспектива захватила ее целиком.

«Белая, спасающая Ингернику… Почему бы и нет? Мое имя поставят в один ряд с именами Роланда Светлого, Дайлаша Кибуни или Кена Арака. Ну и что, что двое из трех — черные? А теперь будет — пятьдесят на пятьдесят!»

Возможно, открывшаяся истина окажется столь ужасной, что ей придется идти на прорыв, наплевав на способности ясновидящего эмпата…

«В этом случае награду я рискую получить посмертно. Нет, надо ждать. Он не может контролировать весь мир. Рано или поздно реальность сама даст мне удобный способ и повод, требуется лишь его распознать и не упустить. Будем сохранять спокойствие».

В результате шпионка целыми днями упражнялась в вышивании и старалась убедить себя, что вынужденный отдых ей нравится. На глазах белой все время болтался Сэм — то ли тянулся к родственной душе, то ли тайком присматривал (не забывать, что он все еще сектант!). Поток избранных гостей прекратился, Хаино изолировался от окружающего, не просто перестав общаться с соратниками, но и вообще — оборвав всякие контакты вовне (что для белого было совершенно немыслимо). Ощущение кризиса поднимало в душе Лаванды душную волну давно забытых чувств — она больше не могла воспринимать происходящее как игру, продолжение противостояния грозило ей нервным срывом.