Война - Стаднюк Иван Фотиевич - Страница 203

В автобусе, кажется, никогда и не было оконных стекол, а в стенах будто всегда светились рваные дыры – следы от осколков; из посеченных сидений белыми клочьями топорщилась вата. Шернер, окинув все это коротким взглядом, остановил колючие зрачки на Чумакове. А Федор Ксенофонтович все переживал про себя едва не допущенную оплошность: когда он спустился в овраг и подошел к сидевшему на пне Курту Шернеру, с любопытством вглядываясь в лицо пленного, узнавая и не узнавая своего старого знакомого, тот вскочил и кинулся к нему с такой прытью, что охранявшие его два красноармейца опешили.

«Здравствуй, мой дорогой Фиодор!» – по-немецки залопотал Шернер, протягивая Чумакову обе руки.

Федор Ксенофонтович от неожиданности чуть было тоже не протянул навстречу руку, даже качнулся вперед, но все-таки успел сдержать себя и суровым, почти злым взглядом остановил фашиста.

«Ведите себя как полагается пленному врагу! – резко, с трудом переходя на немецкий, сказал Федор Ксенофонтович. – Я для вас генерал Красной Армии, и только! – Затем повернулся к красноармейцам, изумленно наблюдавшим эту сцену, и поодаль от них увидел майора Рукатова в каком-то растерзанном виде, почему-то с опухшим лицом, слезящимися глазами. Задержав на майоре вопросительный взгляд, ощутил зреющую, какую-то тревожащую мысль, но сосредоточиться на ней не смог и приказал караульным:

– Проводите пленного в автобус!» – и первым зашагал к машине, стоявшей под молодыми соснами в кустах орешника.

В автобусе гулял легкий сквознячок, разнося ароматный дым сигареты, которую закурил с разрешения генерала Чумакова полковник Курт Шернер. Он же первый и начал разговор:

– В плен я попал по оплошности сопровождавшей меня охраны. Но это перст судьбы: она милостиво предоставила мне возможность отблагодарить вас, господин генерал, за вашу кровь, которая течет во мне.

– Я отдавал кровь не врагу, а офицеру дружественной моей стране Чехословакии! – оборвал Шернера Чумаков.

– Полагаю, вы не будете раскаиваться, что приняли меня на маневрах Красной Армии не за того, кем я был. – Шернер с вкрадчивостью посмотрел в хмурые глаза Федора Ксенофонтовича. – Верно, уже тогда мой ум, мое сердце принадлежали великой Германии… И, между прочим, именно после моего пребывания на киевских учениях была сформирована первая часть особого назначения германских военно-воздушных сил под командованием моего старого друга генерала Курта Штудента. Затем мы пошли дальше вас! Кроме парашютно-стрелковых полков у нас родились парашютные батальоны – истребительно-противотанковый, артиллерийский, саперный, связи… И все это, повторяю, родилось после того, что я увидел в России в тридцать пятом году! – Шернер выглядел очень довольным, будто и не находился в плену.

– Я догадываюсь, что идея механизированных корпусов и способ их применения тоже украдены фашистами у Красной Армии, – недобро произнес Чумаков.

– Не надо грубых слов! – Шернер поморщился. – При чем здесь воровство? Если велосипед изобретен, умному глазу достаточно увидеть его со стороны… Такие вещи, как механизированные корпуса или десантные операции, подобно той, которую мы с вами наблюдали шесть лет назад восточнее Киева, под колпак не спрячешь…

– Если б я тогда знал ваше истинное лицо… – Чумаков, кажется, даже скрипнул от досады зубами, вспоминая проведенные вместе с Куртом Шернером дни в Киевском гарнизонном госпитале.

– Тогда бы вы сейчас не имели такой счастливой возможности, какая вам представляется! – воскликнул Шернер, глядя на Чумакова, как на неразумного ребенка.

– Какой возможности? – удивился Федор Ксенофонтович.

– Прекратить бессмысленное сопротивление и сдаться на милость победителей. – Лицо Шернера вдруг сделалось строгим и будто вытянулось. – Вам лично гарантирую полную безопасность и самое прекрасное отношение немецкого командования.

– Кто это вас уверил, что вы победители?! – Слова Чумакова прозвучали с подчеркнутой резкостью, может, потому, что его дразнил запах сигаретного дыма; ему очень хотелось курить, а папиросы он забыл в блиндаже.

– Не будьте слепцом! – Шернер стишил голос, как заговорщик. – Оглянитесь вокруг!.. Красная Армия в агонии – она разгромлена по частям! Вы же профессионал высшего класса и понимаете, что произошло: в приграничных районах мы разгромили не приведенные в боевую готовность первые эшелоны ваших армий прикрытия. Затем нанесли сокрушающие удары по вторым эшелонам этих армий. Не так ли?.. А сейчас в глубине вашей территории мы заканчиваем уничтожение войск второго эшелона ваших приграничных округов. Кто это может оспорить?!

Чумаков удрученно молчал не потому, что пленный говорил страшную правду; его поразило четкое мышление Шернера и ясный в своей простоте и в понимании рисунок происшедшего – грандиозно-трагического, но конечно же не окончательного.

– Подобной катастрофы еще не знала история войн! – возвысив голос, патетически продолжал Шернер. – По нашим сведениям, за первые десять дней войны русские потеряли свыше трех тысяч самолетов!.. Такие потери можно восполнить только за несколько лет!.. А танки? Ведь у вас к началу войны было по количеству превосходство в танках! Правда, если учитывать машины старых образцов, у вас не было превосходства в ударной танковой силе. Но главное: мы сумели так сгруппировать свои войска, что на том же брестском направлении у нас танков оказалось вдвое больше, чем у вас! Значит, и превосходство в оперативном маневре на нашей стороне?.. Так что, господин генерал, ваша карта бита!

– Война не картежная игра!

– Нет, игра. Только более сложная. Игра умов. Борьба доктрин! С кем вы хотите соперничать в этой войне? С немецкими генералами, которые уже с пеленок постигали военную науку?! А вы, простите меня, как и все ваши маршалы, до зрелого возраста в пастухах или в трактирных мальчиках ходили, а то, чему научились потом, – верхушки науки, знания для первой необходимости… Не сердитесь, я говорю откровенно, веря в ваше благоразумие… Ведь мы хорошо изучили Красную Армию, прежде чем решиться на войну. Что касается вас как личности, то вы – исключение, я помню наши споры в госпитале. – Шернер в запале не замечал, что впадает в противоречие. – А вокруг вас дикари, порождение чуждой нам жизни… Сегодня из окна машины, на которой меня привезли сюда, я наблюдал, как ваш офицер, наевшись сухого лимонадного концентрата из моего саквояжа, напился воды и чуть не взорвался! Ужас!.. Зрелище такое, что с ума можно сойти! Вы отстали от Европы на столетие! Вам не на кого опираться, и сейчас нет другого выхода, как покориться судьбе и довериться мне…