Исповедь любовницы Сталина - Гендлин Леонард Евгеньевич - Страница 11

— Люблю женщин вашего плана — высоких, крепких, с красивыми ногами. Лицо для меня не имеет принципиального значения, только ножки и кое-что еще…

На коммунистов и некоммунистов, оппозиционеров и сталинцев Зиновьев производил одинаковое впечатление пустого, малоспособного, наглого и трусливого ничтожества. Кроме Сталина, Зиновьев был единственным большевистским вождем, которого никак нельзя было назвать интеллигентом. Зиновьев был очень эффектным оратором, но в его речах было мало содержания. Тщеславный, властолюбивый, он сделал Ленинград своей вотчиной.

Когда подошли к моему дому, он темпераментно проговорил:

— Верочка, давайте, девочка, встретимся! Ей Богу, не буду назойлив. Стариной тряхнем, на всю ночь к цыганам завалимся. Я знаю места, где шик и красота, жалеть не будете, дайте мне номер своего телефона!

Сказала, что встретиться не смогу. Надувшись, словно индюк, он прогнусавил:

— Жизнь нам дана только на миг, поп>м трын-трава, мать — сыра Земля и чаще всего безматерчатый гроб, приобретенный на средства родственников, если, конечно, таковые имеются. Не хотите давать номер телефона — ваше дело! Все равно узнаю, позвоню и за вами заеду. Перед женщинами, которые входят в душу, не имею привычки отступать…

Сам того не ведая, Зиновьев предсказал себе жуткую судьбу. Ошибся он в одном: не было безматерчатого гроба и не было могилы…

Работая еще над образом Марфы, серьезно заинтересовалась богословием, философией, оккультными науками. Подружилась с монахом Нафанаилом, образованнейшим человеком. Он подарил мне Библию. Вместе с ним мы поехали на Новодевичье кладбище. У какой-то могилы увидела вооруженного красноармейца. Подумала, что памятник воздвигнут в честь безымянного героя гражданской войны. Оказалось, солдат охраняет Надежду Аллилуеву, жену Сталина, которую тот застрелил в 1932 г. Стало как-то не по себе. Добрый монах тихо сказал:

— В. А., пойдемте в божий храм, увидите, как на вашу душу снизойдет великое благоговение.

Нафанаил оказался прав, после службы почувствовала себя лучше. На извозчике поехали на Воробьевы Горы — самое высокое место в Москве. Вечером гуляли около Кремля, домой вернулась обновленная. Позвонил Сталин:

— Очень занят, через несколько дней откроется партийный съезд. На все дни заседаний вам, В. А., выписал гостевой билет.

— Спасибо, дорогой! Не переутомляйтесь, берегите себя, вы нужны не только мне.

Голос его потеплел.

— Рад, что именно вы мне это сказали.

Семнадцатый съезд партии на меня произвел гнетущее впечатление. В Кремле наблюдала ужасающую картину. Откормленные мужики из одной группы, как бешеные собаки, нападали на другую. Больше всего досталось оппозиционерам и, конечно, тем, кто прятался за их спины. Рядом со мной в ложе находился журналист Михаил Кольцов. Он, не отрываясь от блокнота, лихорадочно писал. Взглянув на меня близорукими, подслеповатыми глазами, Михаил Ефимович сказал:

— Напомните, пожалуйста: где я вас видел?

Я назвала себя.

— Товарищ Давыдова! Вера Александровна, дорогая, я же вас слушал в Большом театре, память стала изменять, ранний склероз! Я давно собираюсь написать о вас очерк для журнала «Огонек». Мы с женой в восторге от вашего необыкновенного голоса. Когда можно вам позвонить?

Мы обменялись номерами телефонов.

Михаил Кольцов, как и все присутствующие, с нетерпением ожидал выступления Сталина. Никто не знал, когда это произойдет. Только в последний день съезда председательствующий торжественно, с надрывом в голосе объявил, что слово имеет товарищ Иосиф Виссарионович Сталин. Делегаты и гости, соревнуясь друг с другом, истошно вопили:

— «Ура товарищу Сталину!», «Да здравствует товарищ Сталин, великий вождь пролетариата и знаменосец всех наших побед!», «С товарищем Сталиным вперед к новым завоеваниям Октября!», «Слава великому и непобедимому Сталину!»

Все эти возгласы тонули в грохоте аплодисментов. Президиум, стоя, приветствовал Сталина. И. В. уверенно направился к трибуне. Повернувшись ко мне, Кольцов радостно проговорил:

— Как хорошо, что у нас есть товарищ Сталин!

9 февраля по радиостанции им. Коминтерна передавали политический комментарий-памфлет М. Е. Кольцова «Разговор начистоту». Приведу абзац, который, записала в дневник: «Речь товарища И. В. Сталина — беспощадный приговор троцкистам всех мастей и оттенков, врагам советского народа. Я безмерно счастлив, что являюсь современником самого мудрого и самого великого человека на Земле — И. В. Сталина».

Съезд закончился 10 февраля 1934 года. Сталин-победитель устроил невиданный прием. Столы ломились от яств. Делегаты и гости — руководители учреждений и предприятий, заводов и фабрик — столовыми ложками уплетали икру, ведрами распивались вина, коньяки, водка. Весь вечер и всю ночь произносились высокопарные тосты… А в стране продолжался повсеместный голод. Миллионы умерших. Могильщики не успевали закапывать трупы. Люди умирали от холеры, язвы желудка, тифа, малярии, скарлатины, туберкулеза, дифтерии. Продукты в мизерном количестве отпускались по карточкам. Полуголодные, бесправные, полунищие граждане страны Советов работали, не покладая рук. Лавры их непосильного труда пожинали другие — горстка прихлебателей, номенклатурных нахлебников.

Заблестели первые солнечные лучи. Лень тягуче медленно расползлась по всему телу. Взяла томик Мопассана, остановилась на рассказе «Пышка». Не поздоровавшись, Сталин выпалил в телефонную трубку:

— Мы вас не видели целых сто лет!

— Я, И. В., была уверена, что вы успели про меня окончательно забыть!

— Товарищ Давыдова, для чего набиваете себе цену?

Не ожидала, что беседа может получить такой неприятный для меня оборот, пришлось сманеврировать:

— И. В., вы давно не звонили, я уже успела соскучиться и даже обидеться.

Через далекий телефонный провод уловила радостный вздох.

— Когда мы вас увидим? — отрывисто, нетерпеливо, почти крича, спросил живой Бог.

Заглянула в рабочий календарь, свободными оказались пятница, суббота, воскресенье.

— Из ограниченного бюджета времени постараюсь для вас выкроить несколько часов, — озабоченно проговорил Сталин. К счастью, на сей раз мы тепло простились.

Погода сопутствовала этой весенней встрече. Яркие солнечные майские дни убаюкивали душу. Думать о постороннем не хотелось, мысли настолько путались, что я ни на чем не могла сосредоточиться. Перед ужином за мной приехали.

Подмосковье прекрасно во все времена года. Дмитровское шоссе. Машина въезжает в ворота. Вышколенные, чистенькие и аккуратные часовые предупредительно отдают честь и в то же время внимательно рассматривают документы.

Тихий, старинный дом, дикий, слегка ухоженный парк, клумбы с ростками первых весенних цветов. Навстречу двинулись липы-исполины, нестареющие, медово-ароматные, вековые. Дача так же, как и кунцевская, обставлена скромно, без показного шика. Красоту и очарование придают ковры ручной работы.

Пожилая строгая женщина с тусклыми рыбьими глазами прошамкала, что И. В. скоро освободится. Насмешливо посмотрев на меня, она строго сказала:

— Старайтесь И. В. не задерживать, он очень устал.

Очередная экономка не имела понятия, для чего я появилась в этом доме.

— В. А., надеюсь, что вы разделите со мной трапезу? — участливо спросил вошедший Сталин.

— Если позволите, я с наслаждением выпью стакан крепкого чая.

— Мы для вас, В. А., приготовили сюрприз, — весело проговорил И. В., — нам из Грузии привезли фрукты, сочное мясо, вина самых лучших сортов. Сегодня мы будем кушать отличный шашлык.

— Но меня успели предупредить, что вы утомлены. Просили вас не задерживать.

— Кто имеет право распоряжаться в моем доме? — Сталин разозлился. Я уже была не рада, что проболталась. И. В. вопросительно посмотрел на меня. — Заботливые опекуны прислали новенькую дуру. Придется им сделать очередное внушение, а дуру выставить вон.