Год нашей войны - Свэйнстон Стеф - Страница 32

– Ты знаешь, что я могу летать, – не без гордости напомнил я. – И к тому же в беге я тоже могу поспорить с эсзаем. Лэйс сказала мне это.

Уверенность в том, что в своей способности бегать, летать или сражаться я могу сравниться с эсзаями, не давала мне покоя. Я хотел присоединиться к ним.

Фелисития утвердительно прожужжал что-то.

– Но чтобы поймать хоть одного из этих козлов, тебе нужно будет бежать очень быстро, – произнес он вслух.

– Мне нужно быстро бежать, чтобы положить конец этому безумию до того, как проснется мой хозяин. Тебе уже лучше? – спросил я, испытывая легкий профессиональный интерес.

Фелисития был просто кучей костей, скелетом в одеянии из собственной кожи, покрытой синяками от бесконечных уколов. Его бледность еще больше подчеркивала размазанная ярко-красная помада и видневшиеся в темно-русых волосах окрашенные перекисью локоны. Огонь, догоревший в очаге, оставил лишь едва дымившиеся головешки. Становилось холодно, однако Фелисития не дрожал. Он давно миновал стадию дрожи; его кожа была ледяной, как вода возле пристани.

– Уже? Что значит «уже»?

– Не начинай сначала. Либо тебе лучше, либо нет. А если нет, то я не хочу этого знать.

– Ничто, кроме дури, не имеет значения, мой сладкий полукровка. Ничто, даже твоя неописуемая красота.

– Ты знаешь, что умрешь, – негромко проговорил я.

– Это тоже не важно, мой прекрасный странник, – заверил меня Авер-Фальконе. – Я буду жить в Перевоплощении. Я был там много дней…

И ты будешь мне рассказывать!

– Вернее, месяцев, – поправил я.

– Я влюбился в Перевоплощение, – просто сказал он. Понизив голос почти до шепота, он сообщил мне свою сладостную тайну: – Там ты можешь быть кем угодно. Даже женщиной.

Мне стало, противно.

– Черт возьми, для чего тебе нужно быть женщиной?

– Чтобы трахаться, – ответил Фелисития.

Я был поражен силой, толкавшей его идти против правил, о существовании которых я и не подозревал. Не обычных правил, которые были установлены Замком или губернатором, – ихия нарушал каждый день. Фелисития нарушал законы самой природы.

– Там есть торговая площадь со всякими развлечениями: шпагоглотателями, пожирателями огня и укротителями ящеров…

Я захихикал.

– Это такие чешуйчатые звери.

– Нет, ты говоришь о настоящих пустяках, мой мальчик.

Его мысль порхала, как бабочка, редко принимая четкие очертания, – планы, которые он разрабатывал, приводили нас в остолбенение.

– Лэйс любит тебя, – вздохнул я и закусил губу.

– Хех. Ты можешь забрать ее себе, мой энергичный юноша.

Если бы я только мог. Она общалась со мной только потому, что Фелисития зависел от меня. Я оставался с ним, потому что знал: ему нужно нечто большее, чем просто ощущения, – ему нужно спасение, так уж он был устроен. Я понимал его, поскольку был уроженцем гор, поглощенным городом, и необходимость приспосабливаться приводила меня в отчаяние. А Фелисития был женщиной в мужском теле и принимал сколопендиум в качестве лекарства от депрессии. Я знал, что ему не стоило отправляться на Восточный берег, принимая во внимание его привычку ширяться каждый день. Мне бы никогда не удалось вернуть его.

– Я принес тебе дурь, но вначале мне нужны деньги.

– Попался на крючок этой штуки, да? – проворчал Фелисития.

– Какой?

– Наличных.

О да. Безусловно. Он дал мне ключ, и я быстро вынул из несгораемого шкафа под столом его недельные карманные деньги. Я пересчитал банкноты три или четыре раза, пока Фелисития облизывал свои накрашенные губы, словно дешевая уличная потаскуха.

– Здесь сотня фунтов, – отрезал он. – На что ты их потратишь, бесполый?

– Ничего, если я потрачу их на книги?

Я учился читать на авианском, зная, что это язык Замка. Доттерель позволил мне раз в неделю брать книги из его собрания, которое он бережно хранил в своей квартире над аптекой. Фелисития фыркнул, поскольку был уверен, что тратить деньги на книги – ужаснейшее из преступлений.

Я прикоснулся к маленькому бумажному кулачку, лежавшему в кармане моих кожаных штанов с бахромой.

– А что, если я сейчас убегу с деньгами? – полушутя спросил я.

Фелисития разгладил свою юбку.

– Моя ангелоподобная лучница ожидает тебя снаружи. По первому моему слову она тебя прикончит.

Я не понимал.

– Это же девчонка Петергласса, она из Лучников… – пробормотал я.

Я был уверен, что он посылает убийц, поскольку он – торговец, а я отбиваю у него клиентуру.

– Да, но никто из них до сих пор ни разу даже не задел тебя, – ухмыльнулся Фелисития. Я со злостью шагнул вперед, и он наградил меня умоляющим взглядом. Он бы очень хотел, чтобы я прикоснулся к нему, и потому я не стал этого делать. – Я платил лучникам Петергласса, чтобы они внимательно следили за неточностью своих выстрелов. Петергласс и не подозревает об их предательстве и все еще хочет убить тебя.

Я не мог поверить в это.

– Но зачем ты защищаешь меня?

– Очевидно, потому что ты делаешь лучшую дурь, мой юный возлюбленный.

Это совсем не то, чем я хотел бы быть! Фелисития и я не считали друг друга жильцами на этом свете – мы были наполовину мертвецами. Я стал его личным дилером. Я хотел бы работать у Доттереля, бегать марафоны и читать книги. Я, дикий мальчуган с гор, хотел Лэйс, денег, свободы и думал, что смогу достичь всего этого посредством смирения. В моей голове собиралась холодная буря – имелся более быстрый путь.

Я поклонился и поблагодарил его. Пора заканчивать с моим лизоблюдством, я принял решение. Я сунул руку в другой карман, в котором находился пакетик, выглядевший точно так же, как и первый. Это зелье я использовал, когда хотел избавиться от кредиторов и тех, кто пытался поживиться за мой счет. Со всеми полагавшимися церемониями я передал его Авер-Фальконе.

– А не приготовишь для меня дурь?

– Этого не было в договоре! – Я не хотел прикасаться к этой дряни чаще, чем того требовала необходимость. – Тебе хватит на неделю, – сладким голосом добавил я.

– На неделю. Одну неделю! Во мне сейчас столько, что хватит на месяц.

Мне очень нравилась аптека, и каждое утро, открывая ставни, я неизменно глядел на золотисто-зеленые буквы над окнами – «Доттерель Томас». Я надеялся, что однажды там будет начертано мое имя, и эта моя почти несбыточная мечта благополучно уживалась с желанием присоединиться к Замковому Кругу, исполнение которого было и вовсе из области сказок. Возможно, я бы сохранил на вывеске и имя моего хозяина, выглядело бы неплохо: «Доттерель и Шира».

Множество стеклянных бутылочек, стоявших на узких полках, которые занимали все стены, были наполнены разноцветными жидкостями. В каждой из них заключался свой оттенок солнечного света. Стоял медицинский запах спирта и пыльной бумаги. Несколько ярлыков на связках растений, которые сохли, свисая с потолка, были написаны моей рукой. Впервые я почувствовал причастность ко всему этому.

Одновременно с любовью к моему своеобразному убежищу я испытывал страх перед совершенно новыми для меня понятиями, такими как полномочия и обязанности. Я уважал моего хозяина. Я считал его гением и – поскольку он мог говорить на скри – спасителем. Условия и правила моей работы подмастерьем, которая будет завершена через год, были вырезаны в черном дереве и помещены под стекло в галерее моего сознания. И пока Фелисития, лежа на боку, чтобы удобнее было дотягиваться до стола, вспрыскивал в вену ужасное количество яда, который он только что сам у меня купил, я мысленно пробегал по строчкам этих правил. Фелисития криво взглянул на меня; он не понимал, что слова, написанные на бумаге, были священными.

Дословно мое соглашение с Доттерелем гласило, что я буду постигать мистическое искусство своего мастера в течение семи лет. Ничего не покупать, не продавать без разрешения вышеупомянутого хозяина. Таверны, гостиницы и пивные для меня закрыты. Я не должен играть в карты, рулетку и другие запрещенные губернатором игры; мне нельзя отлучаться с места службы ни днем, ни ночью, зато мне полагалось полностью подчиняться вышеуказанному хозяину и выполнять все его указания.