Выбор Наместницы - Школьникова Вера - Страница 89

— Что произошло?

Иннуон усмехнулся про себя, хотя положение дел не располагало к веселью. Он не хотел рассказывать Соэнне все, как есть — если она действительно не будет знать про книгу, возможно, наместница и поверит в ее неосведомленность. Но Соэнна должна испугаться достаточно, чтобы быть крайне осторожной, и при этом не наделать глупостей. Кроме того, он давно искал случая поквитаться за столичного щеголя. Соэнна знает, что виновата, и от страха поверит в любую, даже самую невероятную ложь:

— Вы ведь помните нашего недавнего гостя, господина Пасуаша?

— Секретаря ее величества? Да, помню, — Соэнна умело придала голосу безразличную вежливость.

— Весьма искушенный кавалер, не так ли? Столичный лоск, безукоризненные манеры. Неудивительно, что ваша супружеская верность не устояла.

— Да как вы смеете! — Соэнна знала, что мужу все известно, но не собиралась уступать: нет доказательств — нет измены.

— Смею, вы погубили нас всех своей неразборчивостью! К счастью, у меня остались друзья в столице, они предупредили меня.

— Я не понимаю!

— Сейчас поймете, — мрачно пообещал герцог, — любезный господин Пасуаш — фаворит наместницы. А ее величество не любит делиться.

— Но ведь она же супруга короля!

— А вы — моя. И что это меняет?

Соэнна опустила голову:

— Что теперь будет?

— Не знаю. Наместницы традиционно недолюбливают род Аэллин, а вы сделали все возможное, чтобы напомнить Энриссе об этой традиции.

— Но как она узнала?

— Спросите об этом вашего кавалера. Понятия не имею как. Меня больше интересует, что она предпримет.

— Но ей же не в чем обвинить вас!

— Разумеется. Поэтому я хочу, чтобы вы соблюдали крайнюю осторожность. Никаких прогулок за пределы замка, даже по коридорам ходить с кем-нибудь из прислуги. Не выходите из своих покоев после темноты, и проверяйте лестницы — вдруг слуга случайно разлил масло. Я приставил к вам охрану — придется потерпеть.

Соэнна, все еще не поднимая головы, тихо сказала:

— Почему вы так заботитесь обо мне, после всего, что было?

— Не стройте иллюзий, дорогая, — с удовольствием ответил Иннуон, — я просто не желаю, чтобы наместница решала, когда мне овдоветь. Возвращайтесь к себе, сударыня, у вас будет достаточно времени поразмыслить, как далеко могут завести порывы страсти.

Соэнна ушла, Иннуон устало вытянулся в кресле: если кто-нибудь узнает об этом разговоре — изгнание герцогу Суэрсен обеспечено на законных основаниях. Клевета на наместницу — серьезное преступление. Но, Аред их всех побери, оно того стоило. Наступают тяжелые времена, ему не помешает иметь про запас несколько приятных воспоминаний, а что может быть приятнее испуганного раскаянья во взгляде собственной жены?

LXIX

В канун старого года в королевском дворце устраивали праздник для детей. Считалось, что чем раньше наместница познакомится со своими подрастающими вассалами — тем лучше. Все было как на настоящем взрослом балу: нарядные девочки в розовых платьях, мальчики в блестящих туфлях с серебряными пряжками, музыканты и разноцветное мороженое. Родителей на бал не допускали, дети приходили с наставниками, и под их бдительными взглядами старались вести себя по-взрослому, но радостное возбуждение то и дело прорывалось наружу. Наместница выходила в зал ближе к концу праздника, перед тем, как лакеи начинали разносить фруктовый пунш. Ей представляли детей, девочки ныряли в глубокие реверансы, преисполненные осознания собственной важности мальчики преклоняли колено. Наместница раздавала подарки, некоторое время наблюдала, сидя в кресле, как фрейлины устраивают игры для детей, и уходила, скрывая за положенной этикетом улыбкой головную боль. Несмотря на дворянское происхождение и светское воспитание, галдели дети немилосердно. Энрисса искренне сочувствовала их родителям — ей-то эту муку выдерживать два часа в год, а им — ежедневно. Неудивительно, что они так торопятся сдать отпрысков на руки прислуге.

Но в этом году все было иначе. К своему удивлению, Энрисса вовсе не торопилась уходить. Детские игры перестали казаться бессмысленной суетой, а раздражающий шум разбился на отдельные звонкие голоса. Наместница смотрела, как огромный красно-синий мяч летает по залу, сбивая с ног нерасторопных, как малыши водят хоровод вокруг фруктовой пирамиды в центре зала, как стайка девочек медленно поедает мороженое, растягивая удовольствие, как высокий мальчик лет двенадцати в голубом атласном костюме гордо отставляет в сторону чашу с фруктовым пуншем и хвастается младшим товарищам, что дома давно уже пьет настоящий, взрослый огненный пунш. Она оставалась до самого конца праздника, когда натанцевавшихся и набегавшихся за день детей развезли по домам, и не чувствовала привычной головной боли — наоборот, на душе было удивительно спокойно. Выходя из опустевшего зала, она остановилась на полпути, вернулась, подняла мяч и подкинула его вверх. Как странно… она никогда не играла в мяч, когда была маленькой, постоянные занятия не оставляли времени на глупые игры. Пожалуй, именно поэтому она не выносит детский смех — это простая зависть. Никто из этих девочек не станет наместницей, но зато они могут играть в мяч и куклы. Мяч упал прямо ей в руки, Энрисса положила его на кресло — глупо пытаться в тридцать лет обрести то, что недодали в детстве.

Этим вечером она ждала Ванра с особым нетерпением. Он наверняка поймет ее, несмотря на опасность, ведь годы проходят, и скоро будет слишком поздно, наместница ведь не может обратиться за помощью к белым ведьмам. Ванр, как назло, запоздал, когда потайная дверь, наконец, открылась, уже перевалило за полночь. Он устало плюхнул на стол толстую папку с бумагами, наклонился к сидящей в кресле наместнице, поцеловал.

— Устали? — сочувственно спросила Энрисса.

Ванр опустился во второе кресло:

— А может, все-таки, обвинить его в государственной измене? — Жалобно простонал он.

— Увы, для государственной измены министр Альвон слишком глуп. Потерпите, осталось всего полгода, и я отправлю его в почетную отставку.

Ванр тяжело вздохнул: конечно, наместнице ведь не приходится править доклады слабоумного старика. Энрисса хотела дождаться, пока тому исполнится восемьдесят, и, поздравив с юбилеем, быстро отправить на покой. Ванр понимал политическую мудрость подобного решения, но сомневался, что протянет оставшиеся полгода.

Наместница улыбнулась, увидев выражение его лица:

— Вам вовсе не обязательно делать все это самому.

— Но это ведомство внешнего наблюдения.

— Ну и что? Ваш помощник достаточно компетентен, а все важное все равно в докладах заместителя министра. То, что вы правите, годится только для архивов.

Ванр снова вздохнул, все это он знал и сам, но предпочитал как можно меньше полагаться на помощника, даже в мелочах. Он помнил, что именно этот молодой человек заменял его, пока Ванр ездил по библиотекам, а секретарь наместницы хотел оставаться незаменимым. Но Энрисса права, его помощник вполне может выправить эти доклады, заодно у него не останется времени ни на что другое:

— Пожалуй, я так и сделаю.

Энрисса надолго замолчала, тишину нарушало только потрескивание дров в камине, потом неуверенно начала:

— Ванр, я была сегодня на детском празднике.

— Голова болит? Я сейчас согрею вина.

— Нет, не надо, все хорошо. Я просто подумала… мы ведь уже семь лет вместе. Ванр, мне тридцать три года.

— Не знал бы — никогда не подумал, — но в голосе чиновника прорезалась едва уловимая тревога. Ему не нравился этот разговор, какая женщина будет по доброй воле напоминать любовнику о своем возрасте? Если, конечно, она не моложе его на двадцать лет.

— Я подумала, что это нечестно по отношению к вам.

— Я вполне доволен своей судьбой, Энрисса, — серьезно возразил он, — я ведь люблю вас.

— Я знаю, но разве вы не хотите сына?

— Я не хочу ребенка ни от кого, кроме вас, — горячо заверил он наместницу и, сказав эти слова, понял, что захлопнул дверцу мышеловки. — Энрисса, вы не можете даже думать об этом! Это невозможно!