Выбор Наместницы - Школьникова Вера - Страница 97

— Такого закона нет, а благочестие наших лордов порой оставляет желать лучшего. Орден же готов нести все расходы. Нам причиняет боль сама мысль о страданиях людей!

Не знай наместница магистра Илану так хорошо, она могла бы поклясться, что та сама верит в свои слова. Увы, Энрисса понимала, чего на самом деле добивается орден Алеон: стоит позволить ведьмам просунуть нос в щелочку, и весьма скоро они захлопнут дверь перед растерянно хлопающими глазами жрецами Эарнира, а бедные простые люди, о которых так пекутся ведьмы, обнаружат, что у них нет выбора — или обряд проведут белые сестры, или никто. Энрисса не собиралась дарить ордену столь роскошный подарок, но обстоятельства вынуждали. С другой стороны, храмовый совет Эарнира получит повод призадуматься. Наместница давно уже считала, что храмы слишком вольготно расходуют государственные средства, пусть теперь их подхлестнет здоровая конкуренция. А Эарнир потерпит, в конце концов, какая ему разница, кто машет зеленой ветвью?

— Понимаю и разделяю ваше беспокойство. Далеко не все столь ответственны, как граф Инхор. Он проследил, чтобы жрецы занялись, наконец, делом. Но в других провинциях, — наместница вздохнула.

— Увы, Высокий Совет…

— Думаю, что для этого вовсе не обязательно решение Высокого Совета. У меня есть пять прошений из разных провинций. Я не могу оставить их без внимания, вне зависимости от мнения советников.

Илана понимающе улыбнулась:

— Между нами действительно много общего, ваше величество. На первом месте — благо народа. Мы пришли, чтобы служить.

Энрисса улыбнулась не менее вежливо, она прекрасно знала, как высоко белые ведьмы оценивали свое служение:

— Ну что ж, госпожа Илана, указ будет готов через два дня, можете уже готовить своих сестер.

— Разумеется, ваше величество. — Илана усмехнулась, — сегодня особенный день, вы не находите? Право же, мне хочется, чтобы он запомнился вам не только этим указом. — Магистр наклонилась и подняла с земли кленовый лист, светло-желтый, почти белый, с тонкими оранжевыми прожилками. — Какая красота, — искренне восхитилась она, — только боги могли создать подобное чудо! Я с жалостью смотрю на попытки наших ювелиров и художников отобразить живую красоту. Перенесенная на холст или отлитая в металле она исчезает, умирает в неподвижности.

Энрисса задумчиво кивнула:

— Да, вы правы… разве что, северные витражи.

— Я никогда их не видела.

— Герцог Суэрсен подарил мне один, на коронацию, — все так же задумчиво ответила наместница, перед ее мысленным взором встала крылатая женщина.

— Я тоже сделаю вам подарок, ваше величество, на память.

Илана положила кленовый лист между ладоней, закрыла глаза, на ее лице появилось отрешенное выражение, словно она решала в уме сложную задачу или слушала волшебную музыку. Магистр не произнесла вслух ни слова, но Энрисса будто услышала безмолвную песню, в лицо ей подул теплый ветер, дыхнувший корицей и медом. Песня взвилась вверх, в победной финальной ноте, а затем плавно сошла на нет, замолкнув, оставив после себя эхо, затем угасло и оно. Илана разомкнула ладони. Вместо кленового листа на ее ладони лежал кулон из белого матового камня, по форме — кленовый лист, только маленький. Она посмотрела на свое творение:

— Ну вот, совсем забыла, — и между ее пальцами заструилась тонкая серебряная цепочка, — возьмите, ваше величество, — она протянула кулон Энриссе. — Даже самый искусный мастер не может превзойти богов, но в свое время боги отступили перед магами. Мы редко вспоминаем об этом сейчас, вновь ступив на путь служения и поклонения, но сила осталась, она все еще здесь.

Энрисса осторожно взяла кулон — он во всем был подобен настоящему листу — каждая прожилка видна, только теперь это было сделано из камня. Нет, не сделано — спето. Она подняла взгляд на Илану — лицо магистра все еще озарял загадочный отблеск, полностью преобразивший ее. Вместо красивой женщины с повадками раскормленной кошки Энрисса увидела незнакомку, преисполненную осознания собственного могущества. Наместница, наконец, поняла, почему Илана стала магистром своего ордена, и отметила на будущее, что белая ведьма может оказаться серьезной противницей. Она вежливо кивнула, прощаясь со своей собеседницей, и надела кулон на шею, кленовый лист скользнул в вырез платья, приятно холодя кожу.

LXXVI

После отплытия кораблей Квейг ходил с мрачным видом, перестал появляться в порту. Ивенна понимала — он жалеет, что не отправился вместе с ними, искать новые земли, но не могла посочувствовать. Герцог должен вести себя как положено правителю, а Квейг слишком часто забывал об этом. К тому же, последствия рискованной затеи, как Ивенна и предвидела, не заставили себя ждать. Сначала пришло гневное письмо от графа Тейвор с описанием всех кар земных, ожидающих нахального вора, и всех кар небесных, которые последуют за земными. Квейг только пожал плечами: если бы Тейвор мог осуществить хоть одну из своих угроз, он бы не тратил время на письма. Но следующей почтой доставили письмо от наместницы. Герцог прочитал его у себя в кабинете, и, хотя обычно не скрывал от жены ничего, относящегося к делам, этого письма Ивенна так и не увидела. Единственное, что сказал ей весьма смущенный герцог — наместница сочла обвинение в государственной измене несколько преждевременным. Ивенна оценила иронию, и от души понадеялась, что ее муж больше ничего не украдет из имперской казны. Можно сказать, что история с кораблями завершилась благополучно, не считая ссоры с военачальником, но Ивенна все никак не могла вернуться к своей привычной невозмутимости — что-то мешало ей расслабиться и наслаждаться бархатным теплом заканчивающейся осени, поздним виноградом и огненно-красными яблоками. Тревога не желала уходить, хотя герцогиня при всем желании не могла найти повода для беспокойства: здоровые дети, благополучное герцогство, внимательный муж, добродушные подданные, даже слуги, извечный бич знатных дам, во всем устраивали требовательную хозяйку. Все было хорошо… слишком хорошо.

Почта из Суэрсена пришла с последним торговым кораблем — северное море замерзало уже в октябре, а в самые морозы не выпускали даже голубей, в разгар зимы нежные птицы замерзали на лету. Ивенна настороженно смотрела на сверток, со своим именем, выведенным знакомым почерком. Иннуон нарушил неписаные правила — первый раз за все годы замужества Ивенна получила от брата послание. И она не хотела знать, что вынудило Иннуона преступить невидимую черту. Еще не разломав сургуч, она чувствовала, что с этим и связано ее беспокойство, тревога дергает за ослабевшие ниточки уз близнецов, и герцогиня медлила, борясь с желанием выкинуть пакет в море. Она не хотела впускать беду в свою устоявшуюся жизнь, такую спокойную и безмятежную, но знала, что не сможет поступить иначе. Хруст разломавшейся сургучной печати показался ей щелчком капкана. Никуда не деться — она напрасно думала, что обрела свободу. И даже не скажешь, что прошлое настигло ее, нет, оно всегда было здесь, затаившись, выжидало удобного момента, чтобы запустить когти в ее размякшую душу. Ивенна заставила себя взять письмо — чего уж теперь… Черные строчки казались живыми, буквы-муравьи расползались перед глазами, и только дойдя до середины письма, Ивенна догадалась вытереть слезы. Бедный мальчик… Иннуон ничем не сможет ему помочь, он и себе-то не помог. Проклятые узы — из-за них живые завидуют мертвым! Она продолжила читать, дошла до конца, отложила лист бумаги и брезгливо, словно что-то живое и склизкое, взяла в руки тонкую книжку в черном переплете. Герцогиня не сразу вспомнила ее — слишком давно это было, в другом месте, с другой Ивенной. Как она жалела теперь, что не дочитала тогда последнюю страницу! О, она сожгла бы проклятую книгу в тот самый миг, и ничего бы не случилось! Элло был бы жив, Иннуон не стал бы просить сестру о помощи, а, самое главное, ее спокойствию ничего бы не угрожало. Теперь же слишком поздно кидать в огонь листы пергамента, война уже началась. И не имеет никакого значения, хочет ли Ивенна воевать: брат прав, она — Аэллин по рождению и по крови, и наместница не забудет об этом, даже если сама Ивенна отречется от прошлого. Невидимый капкан еще сильнее сжал челюсти, и она даже не может последовать звериному примеру и отгрызть перебитую лапу — ее капкан захлопнулся на шее. Она не обманывалась временным затишьем: ни один герцог Суэрсен до Иннуона не пользовался правом Запрета, понимая, что такой вызов можно бросить лишь единожды. Теперь вызов брошен, и наместница не сможет оставить его без внимания, даже если захочет. А после Иннуона настанет черед Ивенны. Как и ее брат, герцогиня лихорадочно просчитывала варианты, пытаясь найти способ избежать неизбежного. Хотелось плакать от бессилия: неужели придется принести себя в жертву узам крови, и если бы только себя… Пока Иннуон жив, она в безопасности, наместница не станет сражаться сразу с двумя противниками, но Ивенна понимала, что ее брат подписал себе смертный приговор. И она не хотела умирать вместе с ним, только не теперь, когда она, наконец, научилась жить без него.