История боевого фехтования - Тараторин Валентин Вадимович - Страница 34

«Однако надо знать, что, если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят и убивают людей и лошадей стрелами, а когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой».

Им было прекрасно известно, что даже тяжеловооруженный монгольский конник ничего не смог бы поделать с европейским рыцарем или русским дружинником, так как при первом же столкновении вполне мог быть сброшен с лошади.

Если все же вступать в бой приходилось, то монголы старались любыми способами расстроить ряды противника: с помощью ли притворного бегства или же предоставляя ему возможность отступить по заранее намеченному монголами направлению, чтобы нанести противнику наибольшие потери в момент его отхода,

«А если случайно противники удачно сражаются, то татары устраивают им дорогу для бегства, и сразу, как те начнут бежать и отделяться друг от друга, они их преследуют и тогда во время бегства убивают больше, чем могут умертвить на войне».

Конный бой начинался, только когда вражеские воины и их кони уже были сильно ослаблены стрелами. Тогда монгольские конные лавы следовали одна за другой, поражая противников копьями и саблями. Вначале атаку производили средневооруженные конники. Завершался бой атакой ударных подразделений тяжеловооруженной конницы, которая направлялась в наиболее слабые места во вражеских боевых порядках. Если все же с первого раза не удавалось рассеять противника, атаку возобновляли и действовали так до тех пор, пока враг не дрогнет.

Такая тактика требовала очень четкого взаимодействия между подразделениями, хорошего управления, а также выучки и строгой дисциплины. Прежде всего от воинов требовали сохранять строй. Это подчеркивал и сам Чингисхан в своих указаниях для военачальников:

«В случае же отступления все мы обязаны немедленно возвращаться в строй и занимать прежнее место. Голову с плеч тому, кто не вернется в строй или не займет своего первоначального места».

Применяя подобную тактику и располагая большим количеством обученных и выносливых воинов, монголы добивались поразительных результатов в ходе своих завоевательных походов. По уровню развития вооружения и форме военной организации военное дело в державе Чингисхана по праву считается одним из наиболее эффективных во всей эпохе средневековья.

21. ЕВРОПЕЙСКОЕ РЫЦАРСТВО

На эту тему было написано много художественных произведений и научных исследований. В советской историографии чаще придерживались мнения о почти полной несостоятельности рыцарства. Главным доводом автором обычно была «чудовищная тяжесть доспехов», в которых невозможно сражаться. Если рыцарь сидел верхом на коне, то он еще чего-то стоил как боец, но как только его сбросили — тут он воевать не мог.

"В своем защитном вооружении рыцарь был настолько неуклюж, что если его сбивали с коня, то он сам без посторонней помощи не мог встать на ноги.

…Кавалерия рыцарского типа была неповоротливой. Это были тяжелые, медленно двигавшиеся войска. В атаку рыцарь шел шагом, в лучшем случае рысью". (103, т. 2). Не лучше конных рыцарей была их пехота:

«Пехота потеряла свое боевое значение и была подчинена рыцарю. Отсутствие дисциплины в рыцарском войске исключало возможность управления ходом боевых действий. Бой являлся единоборством рыцарей. О развитии тактических форм не могло быть и речи».

«С закабалением крестьянства пехота потеряла свои боевые качества и по существу уже не имела в бою какого-либо серьезного значения. Вскоре служба в пехоте стала презираться как обязанность рабов и крепостных. Пехотинец — это не воин, а слуга». (103, т. 2).

Удручающая картина… Но при этом невольно задумываешься: как же получилось, что Европа, имея ни к чему не пригодные армии, сумела организовать на Восток восемь Крестовых походов? Как получилось, что европейские рыцари умудрялись успешно воевать и одерживать победы над, якобы во всем превосходящими их в бою «легкими сарацинскими всадниками»? Ведь такие армии должны были быть разгромлены в первом же походе. Почему монголы, имея столь мощное организованное войско и одержавшие несколько побед в Восточной Европе, не рискнули идти дальше? Ссылка на то, что они-де обескровили армию, понеся слишком большие потери в походе на Русь, малоубедительна.

Что-то все-таки мы недопоняли, пытаясь разобрать средневековую европейскую военную систему, и судим о ней слишком прямолинейно.

Пожалуй, я не ошибусь, сказав, что М. Горелик — первый историк в СССР, который по-новому взглянул на средневековое рыцарство. Его статья в журнале «Вокруг света» — «О Бальмунге, Люрендале и…» стала, своего рода, открытием для наших читателей, она неоднократно перепечатывалась в разных изданиях целиком или фрагментарно. Благодаря ей, многие наконец поняли, насколько хорошо обучено и боеспособно было европейское рыцарство.

Однако и М. Горелик не ушел от некоторой тенденциозности в изображении отношения рыцарей к пехоте:

«Но до XIVв. исход сражения всегда определяли немногие господа рыцари, многочисленные же слуги — пехотинцы были для господ хоть и необходимым, но лишь подспорьем. Рыцари их в расчет вообще не принимали. Да и что могла сделать толпа необученных крестьян против закованного в доспехи профессионального бойца на могучем коне? Рыцари презирали собственную же пехоту. Горя нетерпением сразиться с „достойным“ противником — то есть, рыцарем же, — они топтали конями мешающих им своих пеших воинов».

Толпа необученных крестьян действительно мало что могла сделать в открытом рукопашном бою, но разве из таких бойцов стали бы рыцари комплектовать свои боевые отряды? Думается, что, сами будучи профессионалами, они прекрасно представляли, какими качествами должны обладать воины их дружин и мало вероятно, что стали бы содержать и кормить абсолютно необученных и негодных для боя крестьян, тем более понимая, что от уровня подготовки дружинников будет зависеть их собственная жизнь.

От боеспособности и численности «гезитов» или «антустрионов» (так назывались дружинники у англосаксов и меровингов) также зависели престиж и толщина кошелька самого владельца. Наниматель не стал бы платить рыцарю и его ничего не стоившим в бою воинам крупные суммы денег. Разумеется, мы не должны исключать возможности того, что рыцарь в случае необходимости мог набрать в войско и необученных крестьян из своих владений, например, для обороны замка или для создания иллюзии большого войска. Такие «воины» могли принять участие и в бою, скажем, образуя задние ряды пехотного построения и создавая напор на передние, состоящие из обученных дружинников. Но сомнительно, что рыцарь сознательно послал бы такое воинство в битву: во-первых, понимая, что толку от них все равно не будет, а во-вторых, если он лишится крестьян, то кто будет кормить его профессиональных воинов?

Что до тех случаев, когда рыцари топтали свою пехоту, то такое, действительно, имело место, например, в битвах при Куртре(1302 г.) и Кресси (1346 г.). Но стоит ли проводить параллель между этими фактами и «презрением» к пехоте? Кто сейчас может сказать, при каких обстоятельствах произошли эти несчастья? Возможно, виной тому были какие-то тактические промахи. Может быть, коннице просто не хватило места, чтобы обогнуть отступающих арбалетчиков, и всадники попытались пройти между ними. Такое случалось и позже, например, в XIX в., когда в Бородинском сражении конница, отступая, неслась прямо на собственную пехоту, последней пришлось лечь, чтобы пропустить всадников над собой и сохранить строй. Сомнительно, что после такого маневра все пехотинцы остались целы и невредимы, однако это не дает повода говорить о презрении всадников к пехотинцам.

Мнение, что рыцарь представлял единственную реальную силу на полях сражений, слишком поверхностно. Сам же Горелик сообщает:

«Например, во всей Англии в 70-х годах XIII в. было 2750 рыцарей. В боях участвовало обычно несколько десятков рыцарей, и лишь в больших сражениях они исчислялись сотнями, редко переваливая за тысячу».