Огненная вода - Тенн Уильям - Страница 15

— Сводящейся к тому, что сам факт существования наделенных высочайшим интеллектом пришельцев ударил нам в голову точно так же, как виски ударило в голову североамериканским индейцам? И что перваки, представляющие самые блестящие наши умы, являются эквивалентом тех индейцев, которые с наибольшей симпатией относились к цивилизации белого человека? Да, это убедительная аналогия. Даже применимая к тем индейцам, которые, налакавшись спиртного, валялись на улицах городов и помогали создавать обобщенный образ коварных, ленивых, готовых убить за рюмку виски туземцев, но их в то же самое время настолько глубоко презирали их собственные соплеменники, что они не отваживались вернуться домой из страха оказаться с перерезанной глоткой. Я всегда чувствовал…

— Единственное, о чем мне хотелось бы поговорить, — перебил его Хебстер, — это сама идея «огненной воды». В тогдашних индейских селениях у непрерывно возраставшего большинства складывалась непоколебимая убежденность в том, что «огненная вода» и ненасытная цивилизация бледнолицых являются синонимами, что оно должно восстать и силой вернуть свои земли, убивая по ходу дела как можно больше спивавшихся ренегатов, путающихся под ногами у этого самого большинства. Этот слой индейского населения можно сравнить с чепэвистами. Но одновременно с этим существовало и меньшинство, которое понимало превосходство бледнолицых в численности и качестве вооружения и отчаянно пыталось отыскать способ примирения с цивилизацией белого человека, найти для себя в ней определенное место — но такое, которое никак не связано было бы с алкоголем — спутником этой цивилизации. Считайте, что это ОЧ. И, наконец, были еще индейцы такого рода, как я.

Браганца сдвинул мохнатые брови и остановился у письменного стола.

— Вот оно как! — воскликнул он. — Так какого же рода индеец вы, Хебстер?

— Я похож на того индейца, у которого хватило здравого смысла понять, что у бледнолицего нет ни малейшего интереса спасать его от медленной и мучительной деградации. На индейца, у которого еще сохранились достаточно сильные инстинкты, чтобы перепугаться до смерти при виде таких новшеств, как «огненная вода», и не прикасаться к этому пойлу даже в том случае, оно может спасти от укуса ядовитой змеи. Но самое главное…

— Ну-ну! Продолжайте!

— …Главное, что среди них нашлись индейцы, которых привел в восхищение странный прозрачный сосуд, в котором хранят «огненную воду»! Представьте себе ту зависть, которую должен был испытывать гончар-индеец, вне пределов его скудных познаний в области гончарного мастерства, приобретенных в результате тяжелого труда. Неужели вы не видите перед своими глазами, как живого, вот такого индейца — ненавидящего, презирающего и ужасно страшащегося пахучей янтарной жидкости, которая валит с ног самых доблестных воинов, однако жаждущего обладать бутылкой без ее содержимого? Вот примерно каким я вижу себя, Браганца, индейцам, чье алчное любопытство просвечивается сквозь мрак истерического кланового благоразумия и презрения ко всему чужеземному, как ярко искрящееся пламя. Мне нужен сосуд нового типа, каким-то образом отделенный от «огненной воды».

Огромные темные глаза Браганца, не мигая, глядели на него в упор. Медленно приподнялась рука и пригладила непонятно почему встопорщившиеся усы. Прошло несколько минут.

— Неплохо звучит: Хебстер в качестве благородного дикаря нашей цивилизации, — со смехом произнес в конце концов оэсковец. — Звучит, как будто, вполне нормально. Только загвоздка в том, как все это соотнести с решением проблемы в целом?

— Позволю себе напомнить, — устало сказал Хебстер, держась одной рукой за скамью, — что решение проблемы в целом нисколько меня не интересует.

— Итак, вам нужна только бутылка. Я выслушал вас. Но вы-то не гончар, Хебстер — у вас нет ни на унцию любознательности мастерового. А из всех этих исторических баек, которыми вы меня потчевали, можно сделать однозначный вывод: вам абсолютно безразлично, погибнет или нет весь мир, расхлебывая кашу, которую вы согласны заварить.

— Я никогда не утверждал, что руководствуюсь альтруистическими побуждениями. Общее решение я оставляю тем людям, у которых достаточно мозгов, чтобы распутывать самые изощренные головоломки. Таким, как Клейнбохер.

— Вы думаете, кто-нибудь вроде Клейнбохера, сможет это сделать?

— Я почти не сомневаюсь в том, что ему это удастся. Нашей ошибкой с самого начала было то, что мы пытались решить проблему нахрапом с помощью историков и психологов. То ли им всем была присуща ограниченность, обусловленная постоянным изучением исключительно человеческих сообществ, то ли… впрочем, это мое чисто личное мнение, но у меня всегда создавалось такое впечатление, что, что наука о человеческом мозге привлекает главным образом тех, кто сам когда-либо ощущал, что у него не все дома, то есть кто сам испытывал серьезные психологические затруднения и в процессе работы пытался докопаться до истинных причин своих сдвигов и благодаря этому добиться лучших результатов в своей области по сравнению с теми, кто начинал работу, не испытывая подобных затруднений, и кому поэтому было труднее достичь понимания сути этих трудностей. Я и сейчас считаю таких исследователей слишком внутренне нестабильными для столь потрясающего воображение начинания, как установление взаимопонимания с кем-то из пришельцев. Те изначальные внутренние побуждения, которые привели их в науку, как раз-то и способствуют их неизбежному превращению в перваков.

Браганца причмокнул недоверчиво и вперил задумчивый взгляд в стенку за спиной Хебстера.

— И все это, по-вашему, не имеет никакого отношения к Клейнбохеру?

— Нет, только не к профессору-филологу. У него нет интереса к психологической нестабильности — ни к личной, как у психологов, ни к групповой, как у историков. Даже предрасположенности нет к повышенному интересу к подобным аномалиям. Сфера интересов Клейнбохера — сравнительная лингвистика. Он, по сути, технарь, специалист по части коммуникативности. Или, выражаясь проще, по проблемам общения и передачи информации. Я специально несколько раз заходил в университет и внимательно присматривался к нему во время его работы. Его подход к проблеме не выходит за рамки собственной специализации. Он занимается исключительно решением проблемы общения с пришельцами, не делая никаких попыток хоть как-то понять их психологию и особенности мышления. А ведь сколько существует всяких чисто умозрительных предположений относительно сознания пришельцев, их сексуальных наклонностей и социальной организации, в общем, такой ерунды, из которой никак не извлечь какой-либо осязаемой и непосредственной пользы для нас. Подход же Клейнбохера с самого начала был чисто прагматичным.