Огненная вода - Тенн Уильям - Страница 16

— Ладно. Не стану с вами спорить. Вот только сегодня утром он сам стал перваком.

— Профессор Клейнбохер? Рудольф Клейнбохер? — с глупым видом несколько раз переспросил Хебстер. — Но ведь он был так близок к… Ему почти удалось… словарь элементарных сигналов… Он уже собрался было…

— Вот так. Примерно в девять сорок пять. Всю ночь он провел без сна с одним из перваков, как раз тем, кого профессорам психологии удалось загипнотизировать, и вернулся домой в необыкновенно приподнятом настроении. В середине первой своей утренней лекции, касающейся кириллицы, он вдруг ни с того, ни с сего понес тарабарщину. Он натужно сопел и храпел, глядя на студентов, в течение примерно десяти минут в характерной для этой стадии превращения в первака манере, проявляя поначалу крайнее раздражение тем, что его не понимают. Затем, как бы осознав, что ему больше уже не стоит нянчиться с этими неисправимыми, никчемными недоумками, он попробовал было покинуть аудиторию, прибегнув к левитации, но сделал это, как все они поначалу это делают, слишком уж несуразно, неуверенно. В результате очень сильно ударился головой о потолок и потерял сознание. Не знаю, чем это объяснить, то ли страхом, то ли волнением, может быть, уважением к любимому преподавателю, но студенты не удосужились связать его перед тем, как отправиться за помощью. К тому времени, когда они вернулись с прикрепленным к университетскому городку сотрудником ОСК, Клейнбохер очухался и дезинтегрировал одну из стен, чтобы выбраться наружу. Вот его фотоснимок, произведенный, когда он был уже в воздухе примерно на высоте в сто пятьдесят метров и, лежа на спине и подперев голову обеими руками, легко и плавно скользил в западном направлении со скоростью чуть больше тридцати километров в час.

Хебстер, прищурившись, внимательно рассмотрел небольшой бумажный прямоугольник.

— Вы, разумеется, дали радиограмму военной авиации пуститься за ним в погоню?

— А какой в этом смысл? Мы уже достаточное число раз проходили ЭТО. Он либо увеличит свою скорость и образует торнадо, рухнет вниз, как камень, и подхватит с собой все, что только попадется на его пути в этой местности, или материализует что-нибудь вроде мокрой кофейной гущи и золотых слитков внутри реактивных двигателей преследующих его самолетов. Никому еще не удавалось поймать первака в его первом, как это выразиться, порыве или приливе жизненной энергии, — не знаю точно, что они чувствуют при этом. А нам придется смириться с потерей чего угодно — от пары дорогостоящих скоростных истребителей вместе с экипажем до нескольких сотен акров плодороднейшего чернозема.

Хебстер аж застонал.

— Но ведь в его мозгу были запечатлены результаты исследований, проводившихся на протяжении восемнадцати лет!

— М-да. Такие вот дела. Количество тупиков, возникших перед нами, исчисляется уже сотнями тысяч. Не менее. Но каковы бы ни были цифры, уже близок конец. Если мы не сможем расколоть пришельцев на строго лингвистическом уровне, они так и останутся для нас загадкой и тогда — точка, конец главы! Наше наиболее эффективное оружие для них все равно, что пускаемые из трубочки детьми мыльные пузыри, а наши лучшие умы годятся разве для того, чтобы быть при них слугами, превратившись в псов, униженно виляющих перед ними хвостами. И вот перваки — это все, что у нас осталось. Может быть, с ними и можно было бы толком переговорить, как с людьми, да вот мешают их хозяева.

— Да ведь вся загвоздка как раз в том, что с ними уже никак не удастся толком поговорить — в противном случае, их бы не считали перваками.

Браганца согласно кивнул.

— Но поскольку они все-таки когда-то были людьми — самыми обыкновенными людьми — вот что главное, то вся надежда только на них. Мы всегда понимали, что когда-нибудь, возможно, нам придется рассчитывать только на них как на единственный реальный путь к контакту. Вот почему столь суровы законы, оберегающие перваков. Вот почему находящиеся в резервациях временные лагеря перваков, окружающие поселения пришельцев, охраняются самыми отборными воинскими подразделениями. Ведь по мере нарастания у людей чувства возмущения и душевного разлада первоначальные настроения подвергать перваков линчеванию все больше трансформируются в овладевающее массами страстное желание учинить грандиозный погром. «Человечество превыше всего» начинает ощущать себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов Объединенному Человечеству. И, скажу вам, Хебстер, честно: в данный конкретный момент никто из нас толком не знает, кому удастся спасти шкуру, если дело дойдет до подлинной бойни. Но вы один из тех немногих, кому удавалось договариваться с перваками, работать с ними…

— Только на чисто деловой основе.

— Должен признаться, вы продвинулись в деле налаживания с ними контактов в тысячи раз дальше, чем мы, несмотря на все те огромные усилия, которые прилагали. И какая безжалостная ирония заключается в том, что единственным людям, которым удалось наладить хоть какое-то общение с перваками, решительно наплевать на нависшую над человечеством угрозу краха цивилизации! Вот так! Вся суть теперь в том, что в возникшей политической ситуации вы тонете, находясь в одной лодке с нами. Понимая это, мои люди готовы очень о многом забыть и даже документально обосновать, что вы вполне респектабельный бизнесмен. Что вы на это скажете?

— Все это как-то нелепо, — задумчиво произнес Хебстер. — Никакие новые знания, полученные от пришельцев, не смогли бы добавить трезвомыслия нашим ученым. Едва став перваками, они тут же начинают метать громы и молнии в других членов своих семей и толочь воду в ступе. Как будто преступив какую-то незримую черту в своем сближении с пришельцами, они начинают в своих действиях опираться на всеобъемлющие законы космического масштаба, гораздо более глубинные, чем усваиваемые нами причинно-следственные закономерности.

Лицо оэсковца мало-помалу начало багроветь.

— Так вы с нами или нет? Запомните вот что, Хебстер: в такие времена, как наше, человек, упорно цепляющийся за бизнес, как правило, в историю попадает как предатель.