Зеленый огонь - Тичнер Луиза - Страница 107

Только теперь Альбин заметил, что врачи Броуна переодели колдуна в свежую черную хламиду и уложили его на мраморном алтаре. Бескровные черты лица Фэйрина застыли в суровой гримасе, а его проницательные серые глаза закрылись навсегда — во всяком случае, так казалось.

— Я не уверен в том, что он по-настоящему умер, — прошептал Фен. — Я слышал, как о его смерти шептались врачи, но если дело касается Фэйрина, то я не был бы так уверен на их месте. Он ведь был жив, когда перенесся из лагеря стьюритов обратно, а врачи, которые переодевали его, утверждают, что у него на теле нет ни единой царапины… — Он потянул Альбина за рукав. — Давай-ка оставим ее с ним, парень.

Альбин и Фен вышли, глубоко задумавшись о чем-то, и Ривен осталась в одиночестве. Она долго смотрела на неподвижное тело и молчала. Этот волшебник был ее отцом, но еще до ее рождения он превратился в ее врага. Он погубил ее мать, ее наследие и все то, что было ей дорого. И все из-за того, что беспечный отказ Ниомы перевернул все его чувства, превратив неистовую страсть в столь же жгучую ненависть. Какое же странное и опасное чувство — эта любовь между мужчиной и женщиной!

Осторожно шагнув вперед, Ривен положила руку на неподвижную кисть Фэйрина. Ей казалось, что рука должна быть холодной и окоченевшей, но это было не так. Прикоснувшись к нему, Ривен вспомнила, что только что сказал Фен: «Когда дело касается этого человека, ни в чем нельзя быть уверенным».

Ривен смотрела на застывшее лицо, и глубокая печаль проникла в ее сердце. Одинокая, чистая слеза скатилась по ее щеке и упала на лоб мага.

— Отец! — прошептала Ривен. — Как бы я хотела, чтобы все было по-другому! Честное слово, мне так хотелось бы!

В комнате установилась гнетущая тишина, и Ривен почувствовала, что не может дольше выносить этого. Отступив от алтаря, она повернулась, чтобы уйти. В этот миг в уши ее ворвался тяжелый стон, полный мучительной боли. Пораженная, Ривен обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как тело мага замерцало в полу тьме комнаты и пропало. Смертельное ложе Фэйрина стояло пустым.

— Я готов посидеть с Броуном эту ночь. — предложил Гэлоу несколько дней спустя .

Ривен покачала головой:

— Нет. я останусь с ним.

Маленький доктор смерил ее взглядом и беспокойно нахмурился. Заметив это, Ривен добавила торопливо:

— Я знаю — вы боитесь, что я захочу причинить ему вред. Не волнуйтесь. Я хочу, чтобы король оправился от ран. даже больше, чем вы, и поэтому я сделаю все. чтобы помочь ему.

— Вы не так меня поняли, госпожа, я вполне доверяю вам, — заявил Гэлоу. и это было действительно так.

Просто Гэлоу, как и все его коллеги, в первую очередь должен был сомневаться. Когда Броуна привезли в замок, в лихорадке, потерявшего сознание от обильной кровопотери, и врачи увидели, что он может даже умереть, они с подозрением косились на его жену ведьму. Разве не проявила она свою хитрость и коварство, похитив у Броуна камень? Разве не Броун приказал запереть ее в башне?

Однако на протяжении всей болезни Броуна Ривен столь очевидно беспокоилась и столь самоотверженно выхаживала короля днями и ночами, что даже самые подозрительные и недоверчивые из его слуг изменили свое мнение о Ривен. Она казалась им такой заботливой, доброй и прекрасной, что, по мнению Гэлоу, ей не нужна была никакая магия, чтобы заставить Броуна влюбиться в себя. Теперь старому врачу стало понятно, почему Броун избрал ее своей королевой, предпочтя всем остальным.

— Я просто прошу позволить мне посидеть рядом с ним сегодня ночью, — торопясь, продолжал Гэлоу, — потому, во-первых, что это моя обязанность, а во-вторых, потому, что за эти последние дни вы чересчур утомились, госпожа. А в вашем состоянии… — он мельком посмотрел на Ривен, и она улыбнулась его заботливости.

— Я все равно не смогу заснуть, Гэлоу. Я чувствую, что сегодняшняя ночь будет решающей, и я могу ему понадобиться.

Но Гэлоу все не уходил. Он неловко переминался с ноги на ногу, откашливался и что-то бормотал. На него было так забавно смотреть, что Ривен сжалилась и добавила:

— Может быть, вас не затруднит прийти после полуночи? К тому времени, я надеюсь, Броуну станет лучше, и тогда я действительно смогла бы отдохнуть.

Это наконец-то удовлетворило Гэлоу, и с легкой улыбкой он ушел. Оставшись наедине с мужем, Ривен поближе придвинула кресло к его кровати. Он не приходил в себя с того самого момента, как поразил своим мечом Аранта и упал сам. Лихорадка немилосердно мучила его, и он метался по кровати, ворочался и что-то бормотал. Его невозможно было даже накормить — так крепко стискивал он зубы, а глаза его все эти дни тоже оставались закрытыми. Во время одного из приступов лихорадки он сорвал с головы корону с камнями и отшвырнул ее прочь. Врачи пришли в ужас, но заклятье Фэйрина, которое охраняло корону, не позволило им поднять ее и снова надеть ему на голову. Так она и валялась на полу возле кровати.

Ривен смочила водой чистую тряпочку и увлажнила потрескавшиеся губы Броуна, затем вытерла выступившую на лбу испарину. Отнимая тряпку от его лба, она позволила себе удовольствие взглянуть на его лицо.

То, что он снял корону, явно пошло ему на пользу. Множество мелких морщин изгладилось с его лба, и лицо его стало больше похоже на лицо прекрасного юноши, соблазнившего Ниому.

Ривен никогда не позволяла себе любоваться его мужественной красотой, глядя на него, она оценивала его внешность по возможности объективно и отстраненно. Даже самой себе она боялась признаться, насколько сильно он ей нравится, ибо это он погубил ее мать своей светловолосой красой, и Ривен не желала стать ее следующей жертвой.

Но так было во времена, когда она считала Броуна своим врагом. Теперь она знала, что он не враг ей и никогда им не был. Он был просто еще одной жертвой неистовой страсти, которая погубила ее мать, из-за которой погиб ее отец, погибли Арант, Тропос, Таунис и Дриона, а теперь рушился и весь привычный уклад жизни. Ривен оставалось надеяться, что Броун уцелеет, спасется, и она готова была ему в этом помочь. Она рассудила так, что он — единственный, кто достоин остаться в живых и насладиться плодами того, что посеял он на Полуострове, ибо уже давно ей стало понятно, что его народ любил своего короля и нуждался в нем.