Нет жизни никакой - Твердов Антон - Страница 36

— Придурок, — процедил сквозь зубы Никита. — Нас же сожрут! Ну, не тебя, а меня скорее всего. Я ведь летать не умею. В случае чего мне остается только спасаться бегством. А ты сам говорил, что звероящеры передвигаются быстро.

— Быстро, — подтвердил Г-гы-ы. — Только не забывай о том, что я их превратить могу во что угодно — во что-нибудь безобидное, — как только они возникнут в зоне видимости. Ну, если успею, конечно. Быстрые они, сволочи… Прирожденные охотники.

— Придурок… — процедил опять Никита.

Вновь полоснувший туман вой заставил его вздрогнуть.

— Да не бздюмо, пацан! — захохотал Г-гы-ы. — В Пятьдесят Восьмом Загробном не так много уже этих звероящеров осталось. Они сами друг друга лопают почем зря. Вот и искоренили сами себя почти подчистую. Нет, конечно, пара-тройка тысяч чудовищ осталась… Но это ерунда. Пятьдесят Восьмой — это еще семечки. А вот где я точно не хотел бы оказаться — так это в Пятом Загробном. Там вообще мрак.

— Пятый Загробный? — наморщившись, переспросил Никита. — Это… Что-то слышал об этом мире.

— Там Колония X располагается, — сказал полуцутик.

— А-а-а… Вспомнил.

— Вот тебе и «а-а-а»… В колонии X обитают одни герои. Ну, то есть те люди, которые на Земле — в мире живых — воображали себя героями и возродились теперь в Загробных Мирах в соответствующем виде. Надо сказать, забавная у вас планетка — Земля. Интересная. Такая маленькая, а шухеру наводит на всю Цепочку. Где какая-нибудь свара затеялась, знаешь наверняка— без покойничков с Земли не обошлось.

— Да ладно, — напряженно оглядываясь по сторонам, отозвался Никита. — Вы — цутики и полуцутики — тоже народ веселый. Этого у вас не отнять. Взять хотя бы эту вашу страсть — кого попало в кого попало превращать…

— Кстати, — вспомнил вдруг полуцутик. — А где наш попугай?

— Правда. Где Степа хороший? Ты же вроде его держал, когда эта… Мария собиралась нас отправлять из Тридцать Третьего Загробного.

— Я?

Полуцутик похлопал себя по пухлым бокам, точно у него Могли бы быть карманы и в одном из этих карманов мог прятаться Степан Михайлович.

— Черт его знает, — ощупав себя с макушки до пят, проговорил Г-гы-ы, — помню, что схватил его, когда все началось, а что было потом — не помню. Меня как швырнуло, Как смяло… А потом грохнуло — вот об эту почву.

Никита, словно осененный неожиданной идеей, подбежал к кабинке генератора, перевернул его набок и пошарил Подошвой босой ноги по щебню.

— И здесь его нет…

— Наверное, — предположил полуцутик, — его швырнуло в другой мир. Такое бывает вообще-то… Когда перемещение не совсем аккуратно производят. А эта твоя Мария, как она сама сказала, была так взволнована, что могла попугая и из Цепочки выкинуть…

— Из Цепочки?! — ахнул Никита. — Это что же… в мир живых?

— Ну конечно, маловероятно, что она могла на такое пойти сознательно, — сказал полуцутик. — Это все-таки против всех правил и законов. Скорее всего просто энергетический уровень у нее зашкаливало. А я даже не представляю, какой энергетический уровень может быть у целой планеты. Наверное, в миллион раз больше, чем у нашего генератора. Слушай, а вот ведь вариант вернуться домой, который ты точно не рассматривал, — соблазнить планету, шуры-муры всякие… — Г-гы-ы мерзко подмигнул Никите и проделал несколько энергичных движений тазом, будто имитировал забивание гвоздей нижней частью живота. — Ну, ты понял, братан. А потом, когда она — планета — вся еще в волнении и томлении, попросить ее тебя куда-нибудь перекинуть. От переизбытка чувств у нее все мозги перепутаются, если они есть, конечно. И отправит тебя планета куда подальше — за пределы Цепочки. Какой-то процент вероятности успешного завершения операции есть. Да… Обидно будет, если попугаю повезло, а тебе нет. Н-да… А что такого? Нам этот попугай больше не нужен. Он помог мне устроить канал связи с миром живых — ничего из этого не получилось. Мы так и не нашли Шороха.

— Шороха… Нет, ты скажи мне, — взволнованно проговорил Никита. — Ты на самом деле думаешь, что наш Степа вылетел из Цепочки?

— Ну, ты помнишь, что Мария тебе говорила? — ухмыльнулся Г-гы-ы. — Когда ты у нее спросил — можно ли тебя в мир живых переправить? Она ответила, что нельзя, но — в принципе — можно. Потому что она волнуется, энергетический уровень зашкаливает… и вообще. Вполне вероятно, что попугай наш сейчас уже в мире живых. Причем в своем родном городе. Даже, наверное, в своей родной квартире, родина, как известно, притягивает. Выхлест планетарной энергии был чудовищной силы — меня чуть не размазало по этому вот щебню… Никита застонал.

— Не может такого быть! — выкрикнул он. — Я уже сколько шляюсь по этим гребаным Загробным Мирам — мечтаю попасть домой, строю планы, устраиваю государственные перевороты, ворую ценнейшие приборы, а ничего у меня не получается. А какой-то свежий покойничек, который к тому же еще и попугай… Р-раз — и в дамках! Не бывает такого.

— Бывает, — заверил полуцутик. — Есть ведь еще один закон Загробных Миров, о котором ты, наверное, еще не слышал. Закон подлости называется. По этому закону…

— Помолчи хоть минуту! — попросил Никита. — И без тебя тошно. Нет, ну почему его в мир живых, а не меня, а?

— Бывает, бывает, — говорил Г-гы-ы. — Я вот как-то с Друзьями полуцутиками жабал «бухло» в Двухсот Шестом Загробном, а там как раз указ вышел — мол, пить запрещено. То есть — пить можно, а жабать вусмерть нельзя. А я как Раз только в кабак зашел, кружку опрокинул. Друзей встретил — они все гашеные уже сидели, то есть практически лежали. Я присел рядом с ними — и сразу патруль в кабак вломился. Друзей-то не заметили под столом, а меня взяли. Хотя я почти трезвый был. И осудили на срок исправительных Работ — на какой точно, не помню, — осудили как раз на основании закона подлости. Представляешь? А ты говоришь…

— Заткнись! — проревел Никита, и полуцутик хотя и хронически хмыкнул, но на несколько секунд и правда заткнулся.

— А ведь это он, Степа, разъяснил нам, почему у нас с генератором ничего не получалось, — после паузы грустно сказал Никита. — И он нам подал идею, как сделать так чтоб получалось: придерживаться законов Загробных Миров— найти Шороха и заменить его на… меня, скажем Подумать только — только прибыл и уже все обо всем понял. Жалко — сколько дельных идей он мог выдать…

— Оно, конечно, так, — задумчиво проговорил Г-гы-ы. —Но я вот рассудил сейчас… Степу могло и не выкидывать из Цепочки… Его могло кинуть и в этот мир — только не в то место, куда нас. Подальше…

И полуцутик махнул ручкой куда-то в напластования тумана.

Недолго думая, Никита набрал в грудь побольше холодного воздуха и заорал:

— Степа-а-а-а! Степа-а-а-а-ан! Ты где?! Откликнись.., Оглушительный злобный рык был ему ответом.

— Кто-то откликнулся, — почему-то шепотом проговорил полуцутик. — Но явно не Степа… Дурак ты, Никита, между прочим…

Дядюшка Степана Михайловича Турусова Георгий Петрович начинал в КГБ как раз в отделе пропаганды. И до сих пор его излюбленным коньком оставалось стандартное коммунистическое словоблудие, которое он называл партийной риторикой и к которому относился с исключительным трепетом, как верующий к тексту сокровенной молитвы. Конечно, Георгий Петрович понимал, что окружающим не всегда доступен смысл его высказываний, почти полностью погрязший в вязнущих в зубах метафорах, но прервать самого себя он обычно не мог. В пору боевой молодости Георгия Петровича способ выражать свои мысли посредством коммунистических языковых штампов ни у кого не вызывал, конечно, неприятия, а вот когда путь к социализму неожиданно привел к перестройке и Георгий Петрович остался не у дел, собеседников его частенько стали раздражать высказывания на тему о гидре империализма или тлетворном влиянии Запада. Мало того — Георгия Петровича нередко бивали за его оголтелую пропаганду в забегаловках, кафе и барах, куда Георгий Петрович любил захаживать в силу своей непреодолимой тяги к спиртному.

Итак, сегодня, добравшись на своем стареньком «запорожце» до подъезда дома, где совсем недавно обитал Степан Михайлович, а теперь поселился Георгий Петрович с женой Ниной, дядюшка своего племянника оставил машину во дворе, а сам завернул в подвальную забегаловку, находящуюся буквально в двух шагах.