Нет жизни никакой - Твердов Антон - Страница 37

В забегаловке Георгий Петрович выпил пива и неожиданно расчувствовался, вспомнив о своем пропавшем невесть куда племяннике.

«Вот Степка, — подумал Георгий Петрович. — Дурак дураком. Говорил я ему — работа в буржуазном издании до добра не доведет. Поди поймали его какие-нибудь сегодняшние бандиты, которые работают в Думе или в мэрии, сунули в багажник машины и отвезли куда-нибудь… Жалко парня. А квартирка его все-таки мне досталась. Правда, пока еще я не хлопотал об оформлении, ну и что? Успею. Жены у Степки не было, а ближайший и единственный родственник— это я».

Тут, как видно, мысли Георгия Петровича приняли несколько иное направление. Оставив грусть о Степане Михайловиче, Георгий Петрович подумал о том, как хорошо ему будет жить с женой Ниной в центре города, а не на Даче, где зимой все-таки холодно, хотя обогреватели шпарят на всю мощь. К тому же и дачу можно пропить, как Когда-то собственную квартиру. Зачем эта дача? Старый стал Уже на нее ездить. Да и жене не особенно нравится в грязи Копаться.

Георгий Петрович усмехнулся. Жена его Нина отчего-то считала себя дворянкой, хотя — как было доподлинно известно самому Георгию Петровичу — генезис имела в чухонской деревеньке Хунино, где еще ее прапрадед пас коров и овец. Просто в силу какого-то каприза природы волосы Нины смолоду были очень светлыми, гораздо светлее, чем брови, а кожа — смуглой, будто у метиса. Эффект получался какой-то немного искусственный. Сама Нина о своей экзотической внешности фантазировала, что вроде бы прапрабабушка ее, столбовая дворянка, жившая в конце девятнадцатого столетия, отличалась для того чопорного века излишней резвостью, а ее муж — прапрадед Нины — любил свою жену так, что ни в чем ей отказать не мог — в частности, выписал ей из Франции камергера-эфиопа, образованного, кстати говоря, человека, помимо своих основных обязанностей публиковавшего статьи о поэтике Пушкина, которого считал своим прямым предком, в петербургской газете «Луч света».

Георгий Петрович взял еще пива, потом подумал и заказал сто граммов водки, из скупости отказавшись от предложенного продавцом бутерброда с килькой. Он выпил водку, выпил и пива — вследствие чего ему стало так хорошо, что, взобравшись на шаткий столик, Георгий Петрович взмахнул руками и крикнул:

— Товарищи!

К нему обернулись. Продавец — здоровенный детина, — исполнявший в заведении также и обязанности вышибалы, прикинул, стоит ли ему из-за какого-то выпившего дедка, взгромоздившегося на столик, вытаскивать собственное дебелое тело из-за прилавка, и решил, что не стоит.

— Товарищи! — удивленный и обрадованный тем, что его еще не бьют, вновь крикнул Георгий Петрович. — Позвольте сказать речь!

И тут же начал говорить, хотя никто ему ничего не позволял.

— Вы все помните, в какое время мы жили! — загорланил Георгий Петрович. — Грозовое время! Устои рушились, весь мир смотрел с опаской на молодую страну, взятую в клеши бандой империалистов… Когда гидра капитализма поднимала одну из своих голов, мы тоже не дремали…

Долго говорил Георгий Петрович, и никто его не прервал. Только на втором часу речи какие-то темнолицые ханыги, допивавшие вчетвером пятую бутылку портвейна, поднялись из-за столика, заговорщицки глядя друг на друга. И были произнесены слова, которые Георгий Петрович так и не услышал:

— Пойдем этому Ленину броневичок покоцаем.

Домой Георгий Петрович попал, когда уже вечерело. Возбужден он был так, что даже не стал отгонять машину на стоянку. Да и отгонять-то там было, собственно, нечего. «Запорожец» Георгия Петровича теперь представлял собой такую жуткую колымагу, что никто на нее и не покусился бы. А если бы и покусился, то украсть оттуда все равно ничего нельзя было — автомагнитола была раздолблена вандалами в пыль, а старенькие чехлы измазаны какой-то гадостью. Три шины из четырех были проколоты, диски на колесах помяты… чего там говорить…

Но вдохновленный собственной речью Георгий Петрович на это не обращал уже никакого внимания.

«Все равно я хитрее вас всех, — думал он, шагая по направлению к лифту. — Кто еще, кроме меня, старого партийца, мог вот так запросто получить новую квартирку в центре города, а?» — и мысленно хихикал.

Лифт довлек Георгия Петровича до нужного этажа.

Хихикнув еще раз — уже не мысленно, а вслух, — Георгий Петрович вышел из лифта и прошел к двери своей квартиры. Позвонил.

«А то, понимаешь, строят из себя… — отвлеченно подумал он. — Не нужны нам, старым партийцам, пайщики, акции, офисы, брифинги… и дополнительный капитал не нужен».

— Привет! — сказал Георгий Петрович своей жене Нине открывшей ему дверь.

— Привет, — ответила Нина, пристально оглядывая своего благоверного. — Что это ты такой… сияющий? Выпил, что ли?

— Я не пью, — не обиделся Георгий Петрович, пролезая в дверь, — в завязке я — сама знаешь. Просто дела пошли у меня… неплохо сегодня. Понимаешь, надо старую закваску иметь, вот тогда и будешь в отдельной квартире жить. Я, наверное, на работу поступлю, — зачем-то добавил еще Георгий Петрович. — Диктором на радио. Речи буду произносить.

— Да? — обрадовалась Нина. — Наконец-то. Может быть, хоть на этот раз найдешь свое место в жизни… Знаешь, я ужин приготовила, но хлеба в доме нет ни крошки. И майонеза нет и красного вина — полусладкого, земляничного, такого, как я люблю. Дай мне, пожалуйста, ключи от машины, я в супермаркет съезжу. Я быстро — ты только душ принять успеешь.

— Конечно, — пожал плечами Георгий Петрович, — о чем речь…

Он уже давно привык к странностям своей дворянствующей жены и знал, что никакого полусладкого земляничного вина она не купит, а купит дешевый портвейн, рюмочку которого будет с возвышенно-вдохновенным видом смаковать в течение всего ужина.

«Дворянка-то дворянка, — неожиданно неприязненно подумал он, — а квартирку мы хапнули, она ничего не сказала. А когда я свою пропил, она мне совсем не по-дворянски выволочку устроила — последние волосья повыдергивала».

Он сунул руку в карман, достал ключи, протянул было их Нине, но тут рука его дрогнула.

— Понимаешь… — мгновенно изменившимся голосом начал он.

— Так, — проговорила Нина, тонко разбиравшаяся в интонациях речи мужа. — Что случилось?

— Да… — замялся Георгий Петрович. — Небольшая неувязка.

— Ты же говорил, что дела пошли хорошо?

— Теперь — да, — сказал Георгий Петрович, — но начались-то они очень даже хреново… Я потом расскажу…

— Ты сейчас расскажи, — потребовала Нина.

Георгий Петрович вздохнул и снял ботинки.

— Ладно, — согласился он. — Только, может быть, все-таки поужинаем, а? Без хлеба, вина и майонеза? Я с самого утра сегодня на ногах. Понимаешь… — начал рассказывать он, идя вслед за Ниной на кухню. — Началось все с того, что я зашел в пивнушку… Не для того, чтобы выпить, — торопливо поправился он, — а для того, чтобы… для того, чтобы…

Георгий Петрович вдруг замолчал, отодвинул от себя тарелку.

— Ты чего? — спросила Нина от плиты.

— Шипит чего-то… — нахмурился Георгий Петрович.

—Да, — прислушавшись, кивнула и Нина. — Шипит. Кажется, в ванной. Похоже на…

— Прохудившийся кран! — закончил Георгий Петрович и. вскочив, ринулся в ванную.

Громадными скачками он пронесся через большую прихожую, свернул к ванной, но вдруг споткнулся обо что-то и, пролетев несколько метров по воздуху, головой врезался в противоположную стену — рядом с дверью в ванную, из-под которой уже, бодро журча, струилась вода.

— Черт… — простонал Георгий Петрович, поднимаясь и потирая макушку, — какого… чего тут все валяется?..

Он зашлепал ладонью по полу и скоро обнаружил шнур от телефона, невесть как оказавшийся посреди прихожей — сам разбитый вдребезги телефон валялся в двух метрах от ушибленного Георгия Петровича.

— Сволочи… — пробормотал Георгий Петрович, неизвестно к кому обращаясь. — Как этот шнур тут оказался-то? Еще утром он был плотно прибит к притолоке…

Дверь в ванную задрожала и, внезапно изогнувшись, слетела с петель. Георгия Петровича, который уже успел подняться с пола, волна мутной воды сбила с ног и шибанула о стену.