Чужой дневник - Канаева Марина Анатольевна - Страница 27

— Ты любила Жанну, Клара?

Я по привычке ответила вполне откровенно:

— Нет, не слишком.

— Вот и я… тоже.

Её холёная ручка с французским маникюром изящным движением отломила кусочек хрустящей булочки. Я внимательно смотрела на свою мать.

— Отец не смог приехать? — спокойно уточнила я, — Почему?

— О, у него полно дел, а у "Надежды" определённые сложности…

— Ну, ничего. Егор как раз поехал в город — его навестить.

Мама только шире улыбнулась, но в глазах загорелась тревога.

Я вспомнила, как ночью притворилась, что сплю, и заглянула в мысли брата.

Да, скоро проблемы с фондом покажутся отцу подарком судьбы…

***

Егор

Первым делом по привычке заехал домой. У нас была шикарная квартира, обустроенная в бежевых тонах. Сторона была солнечная, и всё буквально утопало в свете. Честно говоря, меня это всегда раздражало.

Вторник. По идее, отца дома не должно быть, но чутьё говорило противоположное.

Дверь я открыл совершенно беззвучно, и в гостиную шёл кошачьими шагами, утопая в пушистом ковре.

Люблю появляться неожиданно…

Он сидел в мягком кресле с бокалом своего любимого виски. Человек с почти таким же лицом, как моё собственное, мой отец. Он сидел ко мне спиной, в квартире витал запах терпкого сигарного дыма. Он, видимо, читал…

Нет. Когда я неслышно подкрался и заглянул со спины, то увидел, что он рассматривает фотографию.

Со старого снимка на меня смотрела хрупкая юная девчушка с необычной внешностью. Её глаза ярко блестели, она улыбалась, и что-то знакомое почудилось мне в линии её губ.

По нижней стороне снимка змеилась надпись, явно сделанная впопыхах разборчивым, явно женским почерком.

"Прости".

Тут он почуял мой взгляд и обернулся. Наши глаза встретились, и я вздрогнул от необычного сочетания. Тоска, нездоровая нежность и… ненависть.

— Кто это? — спросил я, не здороваясь, только для того, чтоб о чём-то спросить.

— Её зовут Алина. Звали, вернее. Она была лживой дрянью.

— Её звали Датонова Алина Семёновна, она — мать твоей Инги, проходила лечение в "Надежде", проблемы с костным мозгом. Потом перевелась в другой центр, где она и умерла.

Я холодно смотрел на него. Я начал кое-что понимать.

— Папа, я хотел поговорить.

— Я работаю. У меня нет времени на глупости.

— У меня тоже, так что давай говорить по делу.

Он поднял глаза. Серые, как и мои, но более водянистые и невыносимо спокойные.

С определённого возраста я перестал всецело доверять ему. Потом доверие скрылось вообще.

Теперь сильно пошатнулось уважение.

— Кажется, я догадываюсь. Так вот, её припадочная дочка винит меня в том, чего просто не было. Дрянь… Как и мать, впрочем.

— Пап, вполне вероятно, фонд закроют.

Он спокойно смотрел на меня.

— Я подарил тебе жизнь, Егор, и…

— И ошибся.

Он смотрел на меня. Внимательно, невидяще, ненавидяще. Как только что смотрел на девочку, которую звали Алиной.

Его губы дрогнули.

— Ради кого? Одумайся, дурачок. Для кого ты это делаешь?

Инга

Я спала их рук вон плохо. Мне снились лица, много лиц. Самого сна я не запомнила, но встала с больной головой и с отвращением уставилась на сереющее над городом утреннее марево.

Напрочь позабыв все нотации, распахнула окно и устроилась на подоконнике. Поджала ноги. Внизу, полускрытая в тумане, звенела высота. Свежий ветер, смешанный с неповторимыми ароматами лета, прохлады и ночного города… Прошло полгода с тех пор, как…

Как я стояла перед Сергеем Геннадиевичем, пристально глядя в фальшиво сочувствующие глаза.

— Её случай запущенный, — начала я, — и…

— Как говорят христиане, всё в руках Божьих, — отозвался сероглазый человек в белом халате, насмешливо глядя на меня.

— Поймите…

— Нет, Инга Александровна, это вы поймите. Мы были знакомы с вашей матерью, и в последнюю нашу встречу она сказала мне: "Жизнь всех людей одинаково важна". Мне ли спорить с ней теперь, спустя столько лет?

Егор

— Очнись, она — дрянь, каких надо ещё поискать! Ты предаешь меня — ради неё?! — говорил отец, всё распаляясь, — Она смела перечить мне! Слишком уж она похожа на мать!…

Инга

— Впрочем, ты похожа на неё, Инга. Ты красивая девочка.

Он скользнул вперёд, не отрывая от меня тусклого взгляда серых глаз. Его дыхание прерывалось, он подступил чуть ближе.

— Я могу спасти твою мать, — шептал он, склонившись к самому моему уху, — И денег за это не попрошу…

Наглые руки шарили по моему телу. На мгновение я застыла, но слова матери врезались в память.

— Меня это не интересует, — сказала холодно и метнулась в сторону.

— Тогда… она умрёт.

— Увидим…

Егор

— Неужели ты поверишь не мне, а этой шустрой стервочке? Брось, Егор, она такая же хитрая, как и мать. Ты же не предашь своего отца ради этой…

Инга

Я смотрела на Жанну. На Безухову Жанну Семёновну, главного секретаря фонда, любовницу Сергея Геннадиевича.

— Я многое могу рассказать о фонде, — сказала я, — Советую запомнить меня.

Егор

— Она просто маленькая шлюха, — закончил отец, — Неужели ты не веришь мне?..

Мгновение я пристально смотрел ему в глаза, а потом резко ударил в нос.

Послышался неприятный хруст, хлынула кровь.

— Нет, пап, не верю. И если услышу ещё что-то о ней, ты — пожалеешь. Посмеешь вмешаться в нашу жизнь — пожалеешь.

Я повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь квартиры мягко закрылась за спиной.

Инга

Она всё же умерла. Мы продали четырёхкомнатную квартиру и купили двухкомнатную в бедном районе, продали весь накопленный отцом антиквариат, для того, чтоб оплатить операцию в другой клинике.

Её сделали, но такого эффекта она не имела.

Всё же Сергей Геннадиевич был лучшим.

На похоронах я не рыдала, только успокаивала Олю, и долго искала кое-кого в толпе. Нашла.

Он подошёл и положил две белые лилии на могильную плиту. Лилии — наши с мамой любимые цветы…

— Зачем? Неужто оно того стоило? — задала вопрос.

Он молчал. Да я и не ждала ответа.

Чёртова память! Я с силой потерла лицо руками и неслышно скользнула в кухню.

Утром, когда солнце ещё даже не показало свою рыжую голову из-за горизонта, кофе стоит пить чёрным, без сахара. В такие моменты по-настоящему понимаешь этот вкус…

— Не спится?

Сестра. Вплыла, как шхуна на парусах любви. Ни минуты покоя!

— А тебе?

Она села напротив. Оля была чуть полнее, чем я, и её красота была более… женственна, что ли… Её волосы были светлее и короче подстрижены симпатичной лесенкой, глаза большие и широко открыты навстречу другим, темнее, чем мои, но куда наивней. Она была взрослым ребёнком, и иногда я завидовала ей.

— Ина, ты считаешь меня ребёнком.

Я только пожала плечами, не смея подтверждать очевидное. Оля вздохнула.

— Прошло полгода, а я так и не сказала тебе…

— Какая я бесчувственная дрянь? Ты намекала не раз.

Она обижено поджала губы, но упрямо продолжала.

— Я так и не сказала тебе спасибо.

Я ошеломлённо застыла.

— Ты выплачиваешь кредит, ты работаешь и устаешь, как собака, а мне дала возможность учиться в Институте культуры. Ты…

— Хватит, Оля. Я делаю лишь то, что должна.

— Ина, я просто… а, чтоб его! Я хочу, чтоб ты была счастлива, сестрёнка. Не бойся верить другим. Хоть иногда.

Оля давно уже вышла, а я вертела в руках чашку с безбожно остывшим кофе. И вспоминала…

На сорок дней поминки я организовывала уже из последних сил. Сестру, которая снова начала реветь, отправила домой почти сразу, а сама задержалась надолго.

В тот день, как назло, в город приехала какая-то суперпопулярная группа, и метро в очередной раз нашли повод перекрыть. Трамваи уже не ходили, и я поплелась пешком, чувствуя, как скользят на молодом снегу уставшие ноги.

А потом я застыла возле одного из фонарей, наблюдая, как свет играет со снегом. Холод прорвался в самую душу, ещё немного — и я просто упала б в снег, дрожа от беззвучных рыданий…