В краю молчаливого эха - Меньшов Александр - Страница 57

— За что? Ты чево батя мелешь?

— За чо да за чо! За оно самое! К бунтовшикам подалися.

Первосвет как открыл рот, так и остался с раскрытым сидеть. Глаза по пятаку, клипают, словно заговоренные.

— Опосля-то ить победы над бунтовшиками, — негромко продолжал Окатий, — в наш Удел ринулся командор Дюжев из Погостовой Ямы. Знамо по приказу из столицы. Ейный полк живёхонько пробёгся по городкам, порядок наводити. В слободке да в Калиновом мосте не особо-то ить куражилися. А тута, в Жодино, старалися так-но, аж с портков выпрыгивали. Понаехали ить сюды и из Новограда… Всех спрашали, выискивали бёглых да причастных. — Лицо отца стало печальным. — Кой-ково ить забрали с собою, да осрамили на увесь свет-то.

— Кого? — спросил Первосвет.

А у самого пред глазами стяги с бронзовым усатым солнцем, да ратники в начищенных до блеска латах. «Стоящие по праву»… Н-да, ишь как перед столицей выделывались! А что ещё от этого Дормидонта Дюжева ждать?

Прав был Бор. Ох, как прав!

— Кого? — повторил вопрос Первосвет.

— И Лаптиных… всех… Деда Брему, ближника Матфея, Петра Шею… Старого сотника Дрёмова вместе с жонкой увезли. А остальным строго-настрого наказали не ерепенитися. Не то обещали ить хорошу жизнь устроити. Н-дась!.. Часть нашово гарнизона отправили на Святую Землю.

Отец тяжко вздохнул.

— Помогай ить нам всем Сарн, — пробормотал отец, глядя в небо. — Кожный-то ить десятый, почитай, с Жодино онако оказался замешанным. Даже богачи Лесковы. И отец, знамо, и сын. Но они то ли откуплись, то ли ишо чо, но ноне живы и здоровы.

— Итить твою мать! — схватился за голову Первосвет. — А я, батя, был там. В Орешке-то! Но не в первых рядах. А когда уже и ворота взяли… и площадь… Твою мать! Надо ж как оно вышло!

— Н-дась! Вон оно како быват. Ты по одну сторону, твои други — по иную.

— Ладно тебе! Други! Скажешь такое…

— А разве ить не так? — батя откуда-то вытянул чарки да пузатый штоф, и налил до краёв. — Помянем добрым словом всяк-но там погибшаго. Тожно ведь люди.

— Помянем, — кивнул Первосвет, запрокидывая в рот обжигающий первач.

— Не то нонче времячко. Совсем не то, — вздохнул отец.

Постояли, помолчали. Вот и снова в дом позвали. Первосвет неохотно встал и хмуро поплёлся вслед за остальными.

И опять разговоры про то да про сё. В одной стороне гутарят громче, в иной тише. Снова наливают. И вот в какой-то момент находится один из «зачинателей», все мгновенно замолкают, и в светёлке разливается, поначалу нестройный, а затем подхваченный и мужскими, и женскими голосами, хор:

Выводили так, что аж мороз по коже. Как кончили снова выпили. Потом чуток помолчали, каждый о чём-то задумался.

И вот понеслась другая песня — «А куды ить бяжишь, тропинка мила?»

Первосвет опёрся спиной о стену, чуть прикрыл глаза. Его мысли понеслись безостановочной рекой. На душе стало тепло, хорошо. Вспомнилось, как порой на мысе Доброй Надежды ночами снился родной двор, куст сирени у колодца.

«Здесь тебе, брат, не Сиверия! — рассуждала пьяненькая частичка разума. — Погляди кругом! Кому ещё ты так будешь нужен, как не дома?»

Песню окончили. Вновь загомонили, заспорили.

Первосвета же никто не трогал. И он даже был этому немного рад.

«О, Сарн! Как же хорошо!» — парень улыбнулся, прошёлся взглядом по всем присутствующим.

— Гм! — подал голос дед Прохор.

Он молодцевато приосанился, погладил бороду и снова громко откашлялся, прочищая горло. Затем отставил свою клюку и стройно затянул своим низким басом:

— Ты чо, Проша! — плеснула руками его жена. — Тс-с! Вона раздухарился!

И все зацыкали, мол, куда такую песню да в полный голос-то петь. Не ровён час прознают власти, тогда не сносить головы.

Но дед поднял руку вверх, затыкая всем рот, и продолжил уже громче:

«Ого! Давно я этой «боёвки» не слышал», — промелькнула в голове Первосвета последняя здравая мысль.

Но тут парня догнал первач, он почувствовал, что начинает терять связь с реальностью. Мозг тонул в мутном хмельном тумане. Но даже сквозь него в разум прорывались слова запрещённой песни:

Мир перед глазами поплыл, всё закрутилось, завертелось… угасало… А слова становились все тише и тише:

А утро началось с громких петушиных перекликов. Кто кого перекричит. В сенцах послышалось чьи-то голоса.

Первосвет открыл глаза, и никак не мог взять в толк, где находится. Потом вспомнил, огляделся — в доме никого.

В окна пробивался яркий свет утреннего солнца. В свежевыбеленной широченной приземистой печи, расписанной весёлыми птичками да синеокими васильками, ласково плясали оранжевые языки пламени. Из-под крышки потемневшего котелка выбивались тоненькие струйки пара. В почетном углу под потемневшим образом Тенсеса едва теплилась лампадка.

— Дома… я дома, — эта мысль разлилась по телу Первосвета приятным теплом.

Вчерашний вечер казался просто сном. Далёким-предалёким сном.

Скрипнула низенькая дверка, вбежала Алёнка, младшенькая сестричка. Заметив, что брат уже не спит, она тут же заулыбалась и весело рассказала, что корова под утро отелилась.

— Бычок ить… Смешной оноть, да глупонький. Я до него гладить-то, а он мя ладошку язычком ить лизати.

Вошла мать.

— Побудился? — поинтересовалась она. — Аль ентова егоза тобе подняла?

— Сам встал, — потянулся Первосвет.

В голове вновь зашумело, захотелось пить.

— Вот ить хорошо, вот и добре. Садись-но откушай…

Первосвет тряхнул головой, но в ушах ещё больше зазвенело, загомонило. Мир закружился, к горлу подступил неприятный тошнотворный ком.

Мать поставила на стол горяченького рассольничка. И Первосвет почувствовал, как с каждой ложкой, отправлявшей в его нутро наваристого супа, мир вокруг менялся и приобретал знакомые живые краски.

Мать сидела напротив, подперев рукой щёку и ласково глядела на повзрослевшего сына.

«Жонку б йаму добру, — пробегали мысли в её голове. — Да нам ить внучков… эх-х…»

— Я видел в хлеву дверь покосилась, — заметил Первосвет. — Надо бы поправить… Батя где?

— К обеду повернётся…

— Ясно. Сейчас дохлебаю, пойду подсоблю…

Сказал — сделал. Первосвет работал до самого заката. То починял покосившиеся двери хлева, то перенёс мешки с мукой в амбар, потом вычистил конюшню… Работа спорилась. Руки соскучились, даже чесались, и всё выходило, всё получалось.

Прискакал отец. Первым делом подошёл к сыну, снова обнял.

— Молодец! — хлопнул по плечу. — Ух ить крэпкий ты стал!

Отец глядел на сына иными глазами. И Первосвет это чувствовал. Он понимал, что батя горд… безумно горд… И хоть старается сильно сего не показывать, но скрыть излучавшийся изнутри свет отцовской радости было невозможно.

Работы хватило и на второй день. А к вечеру третьего батя позвал на рыбалку.