Луна доктора Фауста - Эррера Луке Франсиско - Страница 77

– Изыди, сатана! – вскричал он в ужасе. – Все сходится, кроме одного: я жив покуда.

29. Я – ГУБЕРНАТОР!

В сумерки воротились они в Эль-Токуйо. Каталина ушла в губернаторский дом, а Гуттен направился в свою хижину. У входа его кто-то окликнул, и, обернувшись, он увидел Хуана де Саламанку – одного из тех, кто переехал сюда из Коро.

– Добрый вечер! – учтиво и сердечно приветствовал он Филиппа. – Мы обедали вместе, но я почел своим долгом заглянуть к вам, дабы засвидетельствовать свое почтение.

Саламанка заговорил о достоинствах этой долины, о том, что здешние индейцы кротки и послушны, но ленивы и нерадивы и не стоят даже того, что съедают. Расходы не окупаются, и единственный выход – чернокожие. Он, Саламанка, перед тем как покинуть Коро, купил у бродячего торговца четверых рабов – двух мужчин и двух женщин, – чтобы было кому обрабатывать поле. Результаты превзошли все ожидания, как и у всех, кто последовал его примеру. Сам же Карвахаль привез сюда семерых невольников, двоих из которых, прибавил Саламанка с неудовольствием, он использует как палачей. Да, да, одному из них, Димасу, он велел прислуживать сеньору Гуттену и его спутникам… Истинным бедствием стали налоги и подати. Не сможет ли сеньор губернатор как-нибудь изменить положение?

Гуттен порывисто поднялся. Впервые с того времени, как он встретился с Вильегасом, его титуловали по-прежнему.

Саламанка намеревался было продолжить свой рассказ, но тут в хижину вошли Франсиско де ла Мадрид, Томе Ледесма, его брат Алонсо Андреа, а за ними следом – Санчо Брисеньо, Гонсало де лос Риос и некий капитан по имени Диего де Лосада, недавно прибывший в Коро.

Через полчаса в домике яблоку негде было упасть. После вечерней мессы едва ли не весь город побывал у Гуттена. Не пришли только двое: Диего де Монтес и Перес де ла Муэла.

Оставшись наконец наедине с Филиппом, падре Тудела заметил:

– Вы так долго после обеда беседовали с глазу на глаз с Карвахалем, а потом он еще уступил вам свою любовницу – вот все и решили, что власть переменилась. Будьте очень осторожны, дон Филипп: Карвахаль в избытке наделен тем, чего вам не хватает, хотя кое-чем вы могли бы с ним и поделиться.

– Говорите ясней, падре, – сердито сказал ему Филипп. – Я не люблю околичностей.

– Разум Карвахаля остер, а вы витаете в облаках. Карвахаль умеет разрешить главный вопрос – накормить людей. Видели ли вы засеянные поля вокруг Эль-Токуйо, тучные стада коров и откормленных свиней, из которых . получатся великолепные окорока?

– Видел. И что дальше?

– Вам мало? Сколько лет люди бились на бесплодных землях Коро, сколько лет царствовал там голод – и все потому, что они не хотели слишком удаляться от побережья, лелея мечту о возвращении. А Карвахаль заглянул глубже и решился позабыть о Санто-Доминго и об Испании: он задумал прежде всего сделать этот край процветающим и годным для обитания.

– Он – тиран, попирающий законы.

– А зачем нужны законы, если они не могут удовлетворить простейших и самых насущных человеческих надобностей?

– Вот не думал, падре, – ответил задетый за живое Филипп, – что вы так проворно измените свои взгляды!

– Выслушайте меня, мой юный друг, – сурово проговорил священник. – Ваш способ правления оставляет желать много лучшего. Вам бы не гоняться за химерами, о которых за эти десять лет пора бы уж и позабыть, а сделать счастливыми людей, приплывших из Испании в поисках лучшей доли. Поймите же наконец, что Эльдорадо – здесь, у нас под ногами, на той самой земле, куда мы бросаем пшеничное или маисовое зерно, во всех ее богатствах, во всем, что она может нам дать. Эльдорадо – это то, что накормит людей и укроет их в ненастье. Ваше несчастье в том, что Хуан Карвахаль, хоть он и вздернул кое-кого на виселицу и не собирается на этом останавливаться, – обрел это Эльдорадо. По этой вот простой причине все те люди, которые сию минуту клялись вам в верности, станут держать его сторону, что не помешает им называть его втихомолку тираном. Он правит ими железной рукой? Да! Но рука эта досыта кормит их.

– Опомнитесь, падре!..

– Тот, кто сумеет накормить свой народ и внушить ему страх, будет править до самой своей смерти.

– Я вас не понимаю.

– Я на это и не надеюсь, Филипп… Карвахаль – прирожденный вождь. Это человек, появившийся в ответ на чаяния народа, измученного двумя десятилетиями неудач и туманных фантазий. Да, он попирает установленные нормы и изменяет порядки в государстве со всеми их благочестивыми глупостями, с инквизиторами и судами, которые ничего не могут решить и в конечном итоге сами нарушают свои хваленые равенство и справедливость…

– Падре Тудела! – вскричал в ярости Филипп. – Я не позволю…

– Позволите, позволите, ибо, клянусь Пречистой Девой, я в первый и последний раз говорю с вами об этом, а к разговору такого рода вынуждают меня чувство дружбы, которое я к вам питаю, и чувство долга. Вы обязаны смирить себя, уступить Карвахалю и не оспаривать у него власть. Всё за него, всё против вас. Повторяю вам, жители Коро, хоть и находятся в постоянном страхе, довольны своим губернатором; у них есть еда, кров над головой, женщины и, самое главное, уверенность в завтрашнем дне, уверенность в том, что, когда придет их последний час, они будут погребены, как подобает добрым католикам, а не будут растерзаны дикими зверями или карибами. Видели ли вы дом Переса де ла Муэлы, это скромное обиталище, которое со временем станет просторней и удобней? У него есть подруга – хорошенькая индеанка, собирающаяся подарить ему сына. Перес сам сказал мне: «О чем мне еще мечтать, падре? Я столько бродил по свету, я уродлив и стар, а теперь мне не о чем больше просить господа!» В таком же положении и Диего де Монтес. Вы, должно быть, заметили, что они оба не явились на эту дурацкую церемонию? Всмотритесь в лица Санчо Брисеньо и его нареченной, дочери Куаресмы де Мело, – вы верите, что они опять отправятся по чащобам и топям на поиски Эльдорадо? Нет! И еще раз нет! И Брисеньо, и Дамиан де Барриос, и Вильегас покинут Эль-Токуйо лишь затем, чтобы основать новое поселение. Они не желают больше быть кочевниками, они желают стать первыми представителями новой расы, основателями новой общности.

Гуттен, сдвинув брови, взирал на разгоряченного капеллана, а когда тот на мгновение умолк, печально промолвил:

– Все это следует понимать так, что я не могу рассчитывать на вашу поддержку, если я пожелаю вернуть себе власть или вздумаю покинуть Эль-Токуйо?

– Именно так, ваша милость.

В первый день Пасхи, в светлое Христово воскресенье, губернатор устроил пир под исполинской сейбой, которая, как поговаривали, служила иногда и виселицей. Каталина была молчалива и задумчива, Карвахаль же не переставал шутить и отпускать игривые замечания. Гуттен, сидя между ними, потягивал фруктовый сок, а соперник его маленькими глоточками тянул водку из сока агавы. Речь зашла о епископе Родриго де Бастидасе.

– Да, кстати! – весело воскликнул Карвахаль. – Слыхали ль вы, какую штуку сыграл в Коро наш архипастырь?

– Нет, не слышал, – насторожившись, ответил Филипп.

– Перед самым своим отъездом в Пуэрто-Рико наш епископ, всегда бывший первейшим защитником индейцев, отбросил вдруг сомнения и повелел Лимпиасу заковать в цепи пятьсот какетио, с тем чтобы продать их в Санто-Доминго. Оттого-то он и не мог сопровождать вас. Он был связан договором с его преосвященством.

– Мыслимо ли это? – покраснев от возмущения, вскричал Филипп.

Карвахаль, наслаждаясь тем, какое действие оказали его слова, продолжал:

– Этот вопрос задают себе все: что побудило нашего доброго пастыря повести себя столь неподобающим образом? Ведь это совсем на него не похоже. Что случилось с ним? То же, что и со всеми нами: он понял, что с волками жить – по-волчьи выть.

Карвахаль, расхохотавшись, наполнил свой стакан и поцеловал Каталину. В это время с противоположного конца площади донесся какой-то шум, и взоры присутствующих обратились туда. Карвахаль и Гуттен поднялись из-за стола. К ним медленно двигался отряд конных и пеших воинов.