Ожерелье королевы - Эджертон Тереза - Страница 108

Месяцы, а тем более годы, которые ей предстояло оставаться женой Джарреда, ее тоже не особенно прельщали.

Ис провела пальцами по белым камням ожерелья на шее. Изучая возможности ожерелья, она научилась вызывать сильное и нездоровое возбуждение, граничащее с бредом. Было нечто непристойно завораживающее в том, чтобы наблюдать за Джарредом, когда он находился под действием ее заклинания, а после этого он всегда был готов рабски исполнять любые ее прихоти. Это состояние сопровождалось таким чудовищным физическим напряжением, что, если поддерживать его достаточно долго, у Джарреда может случиться удар или отказать сердце. И соблазн позволить королю умереть был все сильнее и сильнее. Она уже не раз подводила его опасно близко к краю бездны за время их медового месяца.

Ис отвернулась от окна и постаралась взять себя в руки. Так как она все еще бесплодна, то ей необходимо продолжать встречаться со Змаджем, а это защищало ее любовника от мадам Соланж. Так безрассудно расправившись с Айзеком, она не станет обращаться так же расточительно со Змаджем и Джмелем. По крайней мере, до тех пор, пока ей не удастся разыскать где-нибудь еще одного юношу-чародея благородного происхождения — а насколько Ис знала, сейчас их просто не осталось в живых.

Тем не менее было понятно, что мадам хочет, чтобы последнее слово осталось за ней.

— Не позволяй роскоши твоего нынешнего положения ударить тебе в голову, — сказала мадам резко, поправляя меха и собираясь уходить. — Нам еще предстоит многое сделать, и один неверный шаг обойдется дороже, чем ты думаешь.

Джарред, вернувшись домой, первым делом послал за доктором Перселлом. Король принял старика в своей комнате для совещаний, где десятки нарисованных дверей, окон и арок вели в никуда. Здесь они могли поговорить наедине, не боясь вторжения.

Перселл не мог не заметить, как король побледнел и осунулся всего за две недели, как дрожала его рука, когда он жестом предложил философу сесть рядом, в старое кресло Зелены.

— Вы недавно болели, сэр? — прямо спросил он.

— Болел? Почему вы спрашиваете? — Джарред улыбнулся, но его глаза оставались серьезными. — Честно говоря, я никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Я на себя не похож, это верно, но это всего лишь от чрезмерного удовольствия. Теперь, когда я вернулся домой, я буду более воздержан. — Улыбка превратилась в неискреннюю гримасу. — Да и как иначе? У меня здесь слишком много дел, чтобы оставалось достаточно времени на… развлечения.

Доктор Перселл поправил очки и продолжал обеспокоенно разглядывать Джарреда.

— Развлечения, Ваше Величество?

Король неловко пошевелился в позолоченном кресле.

— У моей жены странные вкусы для такого юного существа. И я понял, Френсис, что и я не таков, каким всегда себе казался. Есть во мне темная сторона, которая жаждет самых экзотических наслаждений. — Произнося эти слова, он потирал запястье. — Всю жизнь я изо всех сил стремился не причинять боли другим и избегать ее сам. Да, дрожь охватывает каждый нерв, каждый…

Джарред неестественно усмехнулся и покраснел до корней волос.

— Хотя зачем я вам говорю все это? Прошу прощения. — Он на мгновение закрыл глаза рукой. — Мы очень интересно провели время, но, уверяю вас, все уже в прошлом.

— Я очень надеюсь, — сказал старик, — раз от подобных экзотических удовольствий вы становитесь таким слабым и изможденным.

Зима почти отпустила Люден. И хотя ветер с моря оставался ледяным, солнце светило целыми днями, а болота за городом посерели и на них упал туман. Сам город стремительно менялся. Снег вымели с улиц, вдоль которых тянулись дома из красного кирпича; катание на коньках на Большом Канале объявили слишком опасным, в каждом саду — кап-кап-кап — плакали сосульки, и капли сбегали с вязов и каштанов.

От перемены погоды Люк потерял покой. Однажды утром он вышел из своего жилища, совершенно не имея представления, куда направляется. Но он не успел отойти и двадцати ярдов от дома, как услышал, что кто-то зовет его по имени.

— Господин Гилиан, одну минуту, пожалуйста. — При первых звуках этого приятного, хорошо поставленного голоса Люк остановился и обернулся. Увидев отдаленно знакомого человека, направляющегося к нему, он вежливо подождал, пока тот его не догонит.

Господин Вариан Ду совсем недавно стал членом риджкслендского парламента, он был на три-четыре года младше Люка и отличался спокойным и рассудительным поведением. Люк был с ним почти не знаком, но был хорошего мнения о молодом господине Ду — если вообще о нем вспоминал.

Они с Люком обменялись вежливыми поклонами и пошли рядом.

— В прошлую нашу встречу я не мог не заметить, что вам не особенно нравится лорд Флинкс.

— Простите меня, но лорд Флинкс был так добр, что напомнил мне, что я здесь даже не живу. Не мне любить или не любить вашего премьер-министра.

Риджкслендец рассмеялся.

— Или, по крайней мере, не вам открыто выражать вашу приязнь или неприязнь. Хотя должен признаться, что мне и самому он не особенно приятен. Когда он улыбается своей сладкой улыбочкой, у меня мурашки бегут по спине.

Люк посмотрел на него пристально, вдруг вспомнив, что про Вариана Ду говорили, что он — протеже наследной принцессы, а потому тесно связан с оппозицией.

— И все-таки, — медленно проговорил Люк, когда они свернули за угол и прошли по горбатому мостику, — у меня создалось впечатление, что вы с ним на дружеской ноге.

У господина Ду перекосило лицо.

— Когда делаешь карьеру государственного деятеля, приходится учиться терпеть определенных людей… как бы ни презирал их в душе.

— Да, не позавидуешь вам. Как частное лицо, я привык тщательнее выбирать себе друзей.

Господин Ду громко кашлянул.

— И все же, господин Гилиан, хотя в Людене вы и ведете жизнь частного лица, все знают, что в Винтерскаре вы — человек влиятельный. — Он посмотрел на свои ботинки. — Как вы сами сказали, вы здесь даже не живете, так что то, что думает о вас лорд Флинкс, не более важно, чем то, что о нем думаете вы. Но в то же время совсем не обязательно оскорблять его и так настойчиво шокировать всех остальных.