Ожерелье королевы - Эджертон Тереза - Страница 149

Кнеф оглянулся, чтобы убедиться, что никто не сможет их подслушать. Они стояли в одиночестве на полубаке, и даже если бы ветер унес их слова, то они улетели бы далеко в море и безобидно канули бы в голубой дали. Он смотрел ей прямо в глаза и, казалось, видел ее насквозь. Он сказал:

— Но разве высшие интересы людей и гоблинов действительно противоречат друг другу? Ведь толстопяты, олухи и большинство грантов и горбачей очень отчетливо дали понять, что хотели бы жить в мире. А что касается чародеев — мои родители умерли, когда я был совсем маленьким, так что мне трудно вспомнить, чему они меня учили. Как я понимаю, многие годы чародеи делились на две партии. Одна часть была намерена вернуть себе Империю, чего бы им это ни стоило. Другие, изначально более миролюбивые, хотели только одного — прожить жизнь в мире и безвестности. Им казалось, что их противники угрожают их безопасности, и поэтому они были готовы оставить на время свои принципы и вести тайную войну. К сожалению, первая партия в конце концов оказалась сильнее, и те, кто стремился к миру, были уничтожены.

— А к какой из партий принадлежали ваши родители? — внимательно глядя на него, спросила Лили.

— У меня есть основания предполагать, что они были рождены в семьях с противоположными принципами. В любом случае, они предпочли не присоединяться ни к одной из партий, жить отдельно от сородичей и порвать с ними все отношения. Вполне вероятно, что многие поступали так — до них и после. Так же, как некоторые люди живут в городах гоблинов, так и семьи чародеев живут там и все равно успешно выдают себя за людей — по крайней мере в глазах людей. Но те, кто так поступают, подвергают себя риску. Если оба родителя умрут в этом добровольном изгнании, то некому будет присмотреть за детьми. И я был таким вот сиротой, бродил по улицам, пока однажды не попал в антидемонистский сиротский приют. Эти добрые люди приняли меня и вырастили, как своего. — Его глаза вспыхнули при этом воспоминании, но лицо оставалось бесстрастным.

Лили подняла брови с легкой недоверчивой улыбкой.

— И они так и не догадались, кто и что вы такое? В это трудно поверить!

— Они догадались очень скоро, — сказал Кнеф. — А как же иначе?

— И все-таки не выдали вас?

Левеллер пожал плечами.

— Как и большинство людей, антидемонисты твердо верили, что чародеев уничтожили уже больше тысячи лет назад, так что они должны были предположить, обнаружив меня? Согласно их образу мышления, это было чудо — чародейское дитя, заброшенное во времени так далеко в будущее. Каким бы порочным ребенок ни был — в это время ему бы вообще лучше не рождаться, — им казалось, что он выжил потому, что был предназначен для какой-то определенной цели, избран Провидением, чтобы оказать человечеству какую-то услугу, возможно — во искупление грехов своих праотцев. И вот они начали готовить его к этой задаче. Это было нелегко. И для них, и для меня, уверяю вас.

На мгновение как будто стена исчезла между ними, и ей явилась его сильная, страстная натура.

— Нет на свете существа более дикого и своевольного, чем ребенок-чародей. Но со временем антидемонисты усмирили меня, научили своей вере, привили непоколебимое убеждение, что я был избран для великой цели.

— Но вы… все время знали, кто вы и откуда?

— Я был так юн и так невежествен. — Стена вернулась, но теперь Лили видела, какой железной волей он поддерживает эту свою невозмутимость. — Я даже не смог сказать им, не смог опровергнуть, даже мысленно, что меня перенесло из другого времени и передало им Провидение. А все взрослые, что окружали меня, казались намного мудрее меня. Так что я был готов принять все, что они мне скажут. Значительно позднее, когда я сам стал взрослым, я нашел дорогу обратно в те места, где родился, и там узнал правду. Но к тому времени я узнал о себе уже много необычных вещей, и эти вещи подтверждали идею о том, что я предназначен для необычной цели.

Ветер на мгновение стих, и потрепанные паруса обвисли. Потом несколько порывов наполнили их снова. Ветер набирал силу, и корабль рванулся вперед, морская пена летела от его носа, и волна молоком вскипала за кормой. Похолодало. Лили взялась за края плаща и поплотнее в него завернулась.

— Что же вы о себе узнали?

— Мои добрые покровители узнали о моей сущности после того, как мне раз за разом становилось плохо от их пищи. Но за это время я съел достаточно соли, чтобы несколько раз умереть, а не просто почувствовать недомогание. Вы, наверное, догадались, что у меня врожденный дар целительства. Я смог бессознательно нейтрализовать яд — так же, как и вы во время посвящения. В другой раз я неосторожно обращался со свечкой и у меня загорелась рука. И хотя кто-то немедленно залил огонь водой, у меня до сих пор осталась отметина.

Он задрал рукав своего темного шерстяного плаща, закатал рукав рубахи и показал ей мускулистую руку, обезображенную шрамом.

— Человеческий ребенок только немного обжегся бы от такого непродолжительного контакта с огнем. А я должен был превратиться в пепел до того, как кто-нибудь успел бы среагировать.

Он спустил рукав, закрывая шрам.

— Кроме того, я никогда в жизни не встречал никого сильнее себя. И наконец, если вы заметили, я умею планировать будущее лучше, чем большинство гоблинов. Когда я обнаружил все это, я решил, что уникален.

— А сейчас вы так не считаете? — спросила Лили.

— Нет, — сказал Кнеф, — мне кажется, я нашел еще одного… необычного чародея — в самом сердце этого заговора. Точнее, я нашел свидетельства существования разума, способного планировать дальше и тоньше, чем любой обычный гоблин может помыслить, но в этих планах существуют определенные недочеты, которых человек мог бы избежать. Но в то время, о котором я сейчас рассказываю, я был очень далек от подобных подозрений. До меня дошли слухи о существовании Спекулярии. Я решил, что их цели идеально совпадают с моими. Я жаждал их отыскать, чтобы доказать, что достоин членства в их благородном ордене. Со временем я преуспел в этом, но дорогой ценой. В доме антидемонистов очень мало уединения, и мои приемные родители очень скоро узнали, что я занимаюсь магией, а это является тяжким нарушением их правил. И тогда меня изгнали, отлучили от церкви. Это было для меня болезненно, конечно, но так как меня учили, что физическая и душевная боль идет на пользу душе, — это только утвердило меня в убеждении, что я избрал верный путь. Я воспринял это не как наказание, а как испытание.