Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 22

– Всему миру он был известен как американец, но родом он из наших.

– Да, я читал что-то. Его в аэропорту отравили лет десять тому назад?

– Тринадцать лет. Да только никто его не травил, свалил Счастливчика инфаркт. Но это действительно случилось, когда он ждал рейс из Штатов в Неаполе. Я там был и видел все своими глазами. Так проходит слава земная, – теперь его никто не помнит! А ведь я никогда более не встречал человека, которого уважал бы так глубоко и искренне, как дона Сальваторе, упокой Господь его душу, даже сравнивая его с нашими великими стариками. И он, ты знаешь, терпеть не мог, когда его так называли: «дон Сальваторе», предпочитал «мистер Лучано» или Чарли – для друзей. Только что-то я не припомню, чтобы здесь кто-нибудь из местных назвал его Чарли. Доны наши звали его Сальваторе, а он их Калоджеро, Джузеппе… Ох, я, помню, вертелся как змея под колесом: протягивает мне руку – дело было вскоре после войны, я был ещё молодой, но постарше тебя, – говорит: «Приветствую друзей!» Я беру протянутую руку, вижу, перстень-то на другой руке! А я был тогда деревня деревней, с важными особами редко доводилось беседовать, да-а… Ну, тут-то я и отмочил: скособочился возле руки и громко так: «Целую ваши ручки, дон мистер Луканиа!» Настоящая-то фамилия у него Луканиа была… Он как засмеётся: «Кум Пепе, какие у тебя ребята чудные, да с юмором! Как зовут тебя, добрый молодец?» – «Паолино», – говорю чуть ли не шёпотом, горло от волнения перехватило, а сам вижу, как дон Пепе кровью налился и меня взглядом буровит. У меня душа в пятки…

«Павлин?!»

«Паолино, дон… мистер…» – и уже не столько страшно, сколько стыдно. Одна была в тот момент мечта: провалиться сквозь землю до самого ада, и немедленно…

«Паолино… А то я было ослышался, извини… На слух легко перепутать. Ну-ну, мы оба ошиблись и вместе исправимся. Я буду звать тебя Паоло, а ты зови… зови меня дон Чарли. Уговорились?»

«Да, дон Чарли, – говорю. – Простите меня за неловкость…»

«Уже простил. Пепе, ну что ты надулся, ей-богу, все уладилось. Не ругай парня, он не виноват, что у нас в Штатах иные порядки, нежели у вас… И, кстати, искать больше никого не надо, он мне вполне подходит, пусть этот Паолино при мне побудет, о`кей?»

Вот так мы с ним познакомились. И доном Чарли звал его только я один на всей Сицилии! И меня с тех пор почти никто не зовёт Паолино. И дон Пепе жив до сих пор, но очень стар, все время болеет и давно отошёл от дел. Но нахлобучку все же он мне тогда устроил…

Время шло. Дон Чарли занялся «порошком», возглавил это дело, а мы долго ещё, как говаривал дон Пепе, грызли другую кость, по старинке горбатились. Потом наши тоже подключились, но к тому моменту судьба нас развела, мы двигались в одном направлении, но пути наши не пересекались. Изредка встречались мы как партнёры, я всегда радовался этим встречам, но что поделать – у меня был другой босс, а у него другие помощники. К ним-то я и подвожу свой рассказ, Тони… Знаешь ли ты дона Анджело?

– Это который здесь же сидит, в очках?

– Сидит он не в очках, он их носит. Так ты его знаешь?

– Я знаю, о ком вы говорите, дон Паоло, но лично не знаком. При нем ещё пара мордоворотов отирается?

– Их сейчас перевели в другое место… Так вот, Тони, он один из тех, кто ходил под доном Чарли, упокой Господь его душу. Когда дон Чарли был жив, все катилось как по маслу. И места на всех хватало, и денег. А когда он умер, его ребята оказались в затруднительном положении, поскольку обрушились мосты и связи международные. А бизнес, как ты понимаешь, не терпит остановок; ну и отодвинули в сторону Анджело с братцем, ещё кое-кого – весь квартет счастливый. А эти орлы не придумали ничего лучшего, как с помощью динамита и машин-ганов урвать себе кусок чужого пирога. Заварилась такая поганая каша – вспоминать тошно… Многие достойные люди погибли, из тех, кого я знал и с кем дружбу водил. Сам я в те годы уже кое-что значил, меня уважали. К тому времени заимел небольшую фабричку стекольную, с депутатами свёл знакомства. Мне эти войны – как покойнику зубные протезы, но и в стороне не отсидишься! Одним словом, этот дон Анджело оказался выродком. А когда ещё и братец его бесследно исчез, тут уж он совсем с цепи сорвался. Мы и доныне расхлёбываем плоды его ублюдочных претензий.

И покуда эта падаль дышит одним с нами воздухом, Тони, множество честных, нормальных людей обречены жить в тревоге за своё благополучие и благополучие родных и близких. Что ты на это скажешь, Тони?

– Дон Паоло, вы лучше меня разбираетесь в людях, но клянусь вам, что мне он с первого взгляда, даже чисто физически был неприятен. Его взгляд, голос, манеры – все вместе и по отдельности…

– Опять «клянусь»! Не заставляй меня повторяться и учить тебя хорошим манерам, Тони. Это проявляет тебя отнюдь не с лучшей стороны… Так что бы ты мог мне посоветовать в сложившейся ситуации?

– Не знаю. Но я во всем готов следовать вашим советам, дон Паоло.

– Ну а сам-то что думаешь, до моих советов?

– Дон Паоло, если вы скажете, чтобы я его охранял, то я с него пылинки сдувать буду, что бы при этом я не думал…

– Ты, наверное, воображаешь о себе, что очень хитрый, да? Ох, смотри…

– Дон Паоло, какое бы решение вы ни приняли, я не могу… ну, не мне его оспаривать, а уж тем более забегать вперёд. Это не от хитрости, дон Паоло, кл… поверьте мне!

– Ну так что бы ты мне посоветовал?

– Убить. Убить дона Анджело.

Старика передёрнуло от открыто произнесённого, да ещё и повторенного слова «убить». Крови он не боялся никогда, сам убивал многажды, но вековые традиции, выучка и опыт, диктующие осторожность во всем, вычеркнули из профессионального лексикона дона Паоло и его коллег слова, прямо обозначающие деяния, жёстко преследуемые законом. Он, конечно, понял тайное возмущение своего ординарца, намеренно нагло нарушившего табу на неприятный термин, но не рассердился. Он оценил уважительную ловкость и деликатность, с которой Тони, ведя свою часть разговора, пытался уйти от ответственности за принятое не им решение. И выдержки не потерял, и огрызнулся даже, мерзавец сопливый! Но придраться не к чему. Он специально загнал парня в угол и теперь с некоторым удовлетворением признал про себя: у парнишки есть характер.

– Быть по сему. Но уж если ты все решил, так, может, и исполнителей назначишь?

– Я ни на что не претендую, дон Паоло, но я вижу: вы сердитесь на меня. Скажите за что, я постараюсь загладить свои ошибки!

– Лучше я дам тебе один совет, Тони. Он пригодится тебе на всю жизнь, сколько бы она ни продлилась: никогда не вставай на цыпочки, равновесие потеряешь… Ладно, я не сержусь, перейдём к делу. Я заранее проведал о твоём решении и подготовил тебе в помощь двоих ребят…

Дона Анджело зарезали в коридоре тюремной больницы. Все было в крови: стены, пол, носилки. По обыкновению, никто ничего не видел. И если бы Гек и те, кто были с ним, догадались оставить на месте происшествия нож… Кто знает – вдруг это сам дон Анджело, не в силах терпеть страдания из-за больных почек, наложил на себя руки?

– А-а, Тони! Рад тебя видеть, сынок. Как поживает твой аппендикс?

– Ложная тревога, дон Паоло. Приступ прошёл, и резать не стали.

– Я слышал, что камешек сам вытряхнулся из башмака?

– Да, дон Паоло. Видимо, он очень многим натёр ноги.

– Угу. Ну, садись: сыграем. Фу, от тебя лекарствами разит за километр…

И все. И как будто ничего не случилось. Разве что с десяток бульварных газет попытались вдохнуть сенсацию в сообщения о смерти опального главаря одной из самых свирепых и своевольных преступных группировок. Каждая из газет строила собственные версии убийства. Дон Анджело, вопреки своему имени, слыл отнюдь не ангелом по обе стороны океана, хотя в Штатах о нем знали только из прессы. Но во время большой войны шестидесятых он сумел противопоставить себя всем: новым ребятам из восточного Палермо, традиционным донам старых времён, традиционным донам из молодой поросли, гангстерам из Штатов и даже своему заместителю по собственной «семье». Даже известный нью-йоркский раскольник Боннано, своего рода аналог дона Анджело в Штатах, и тот хотел его крови. Где уж тут было выжить.