Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 26

– Зато я верю.

– А ты как насчёт жилета?

– Нет. Движения сковывает. Волыну какую возьмёшь?

– Магнум, как обычно. Он у меня пристрелян, и разрешение на него есть.

– Нет, возьмём по кольту, Джеймс. Это не прихоть: ну заклинит патрон – что тогда?

– А в кольте не заклинит?

– Нет, если он – револьвер…

Сидели вдвоём в кабинете у Дяди Джеймса – Джеймс и Патрик. Дядя Джеймс развалился в кресле, а ноги, по американскому обычаю, закинул на край стола, но так, чтобы подошвы глядели в сторону от Патрика, примостившегося на стуле сбоку. Патрик с иронией поглядывал на бледные волосатые икры шефа, торчащие из-под брюк: Дудя, может быть, и грамотей, а носки выбирать не умеет, ходит как гопота – в коротких. Сам Патрик с детства знал, что солидные люди считают дурным тоном носить такие, его же собственные носки походили скорее на гольфы и заканчивались где-то под коленями. В свою очередь Дядя Джеймс и его окружение знали о носочных пристрастиях Патрика и воспринимали их как очередной задвиг Зеленого. Но шутить на эти темы позволял себе только Дядя Джеймс.

Шторы были наглухо задраены, как всегда; телевизор в углу голосом Лайзы Минелли тихо нахваливал жизнь в кабаре, Подкидыш за дверью сидел, тупо уставясь в телефон, – ему было велено никого ни под каким соусом не пускать к шефу, даже в виде телефонного звонка. Охрана в соседней комнате резалась в покер без джокеров – но сама по себе игра не означала потерю бдительности, напротив, вместо обычных четырех человек сегодня дежурило шесть: четверо в комнате, дежурная смена на улице, возле моторов.

– …Пусть кольты, тебе виднее. Я Седенькому сказал, чтобы он каждый час шарил вокруг места, мало ли – увидит кого?

– С него толку, как с козла молока, опытные люди обведут его легко.

– Безусловно. Но все лучше, чем ничего. Ох, как я не люблю все эти условности! Чего проще: послать два десятка парней и беседовать в пределах прямой видимости – так нет! Авторитет, понимаешь, разжижается. На х-хера, я спрашиваю, трупу нужен авторитет? Почему им не западло вчетвером на встрече быть, а мне пыжься – больше двух не положено!

– Не нами заведено, не нам и менять. Они туземцы, у них свои понятия, по ним и живут. Но и наглостью с их стороны выглядело бы – вдвоём приехать. Весь Бабилон на рога бы стал: тебе прямой вызов, да и не только тебе.

– Значит, весь Бабилон – свора сраных ублюдочных дебильных ублюдков.

– Ну и пусть они ублюдочные ублюдки, а ты не нервничай. Старый, что ли, стал?

– Не люблю быть гондоном на верёвочке! А если они без подвоха встречаются?

– Вопрос не ко мне. Если они по-честному, то я лишний в ваших купеческих беседах, один управишься.

– Управлюсь. Они, понимаешь, хорошую наживку мне подкинули: перекинуться на Южную Америку, кокаином заниматься. И Кукиш туда же рвётся, потому что понимает – за «снегом» будущее. Но итальяшки могучие связи имеют в Штатах, рынок сбыта немереный, деньги совсем другие, чем в Европе этой… Слышишь, Патрик, время до завтра есть: озаботься, чтобы ребята, кто посмекалистей, вплотную кнокали ихние точки. Если почувствуют необычное, пусть доложат. К примеру, затихли и нет никого на открытом пространстве, – значит, ждут ответный удар после нашей беседы, что на завтра намечена.

– Разумно. Это Боцмана забота. Эх, поздно спохватились, в школах надо было проверить, как там дети у нескольких основных или внуки – ходят в школу, а может не ходят в эти дни?

– Ну так и проверим завтра с утра, успеем.

– Завтра суббота.

Дядя Джеймс выматерился.

– Есть хочешь?

– Хочу, но не буду. Завтра после встречи поем. Организм должен быть чистым и голодным во время важных дел. За сутки сил практически не убавляется, зато острота восприятия максимальна.

– Да? Ну а я пообедаю. Мамаша мне тут прислала на целую роту, даже суп в кастрюльке фасолевый. Ты бы лучше организм свой бухаловом не засорял, куда больше толку было бы. Захотел выпить – прими сколько надо, в свободное время, разумеется. А как свинья нажираться – я этого не понимаю. Да ещё месяц подряд!

– Неделю… Не заводись, Джеймс, сказал же – виноват.

– Да что толку! Сходи пока, поставь водичку на плиту…

Дядя Джеймс сгрёб со стола бумаги, подбил их сбоку ладонями, постучал по столешнице и, добившись того, чтобы кипа бумажек выглядела аккуратной стопкой, положил её в ящик стола. Тем временем Подкидыш, вспугнутый Патриком, уже вносил ложку, вилку, кружку и салфетки.

Дядя Джеймс вылил суп из термоса в глубокую белую тарелку, раскрыл пружинный «складишок», банку с любимым «Будвайзером» вскрывать пока не стал, а поставил слева, возле алюминиевой кружки, из которой всегда пил содовую или пиво, – такая уж у него была причуда.

Патрик с философским смирением взирал на то, как Дудя из той же белой тарелки пожирает второй бифштекс с остатками овощного гарнира: он был изрядно голоден, но и не помышлял о том, чтобы присоединиться к шефу. Завтра могло оказаться с огнестрельными сюрпризами, и Патрик свято блюл деловой кодекс, принятый им для себя в незапамятные времена, – собранность и скорость, как у волка в зимней охоте. То, что никто, кроме него, этого кодекса не придерживался, значения для Патрика не имело. Дудя, конечно, тоже знал толк в перестрелках и прочих кровавых историях, но профессионалом в высоком смысле этого слова не был, а Патрик по праву считал себя мастером и всегда, при всех раскладах готовился встретиться лицом к лицу со специалистом, не уступающим ему в возможностях.

Наконец Дядя Джеймс удовлетворённо отрыгнул, обтёр о салфетку лезвие ножа, спрятал его в карман, вновь забросил ноги на стол и пропел:

– 'Cause I try and I try and can get… yes!… Не вовремя я Нестора отпустил, надо было после встречи его назначить, а то Подкидыш слабоват ещё в работе, путается в трех соснах.

– Все мы когда-то начинали, – нейтрально отвечал ему Патрик, – и Нестор попервости был дурак дураком. А с Подкидышем я провёл уже инструктаж насчёт завтрева, да вечером повторю, да и утром не поленюсь, – так он ничего себе, но…

– Что – но? Малька все забыть не можешь?

– У Малька талант, может, поболе моего будет. Зря ты его от меня отправил…

– Заткнись и не ной. Утрясём дела, вернём Малька. Хочу к нему присмотреться – уж больно он непонятен мне. И не верю, что из него будет толк: есть в нем… гнильца не гнильца, а… ну не лежит у меня душа к нему.

– Зачем посылал тогда?

У Дяди Джеймса надулась вена поперёк лба:

– Так ведь… ты должен был поехать, дружочек… Запамятовал, да? Ты ведь уже спрашивал, а я отвечал. Ну так и заруби себе на носу: если его придётся убирать там, в Марселе, то это исключительно из-за тебя, урод конопатый.

– Какая же необходимость его убирать, Джеймс?

– Нет такой необходимости… пока. Лет двенадцать тому назад досиживал я свой последний – он же второй – срок за кассу. И пытался меня согнуть… хотя нет, напрягалова не было, пытался обработать меня один тип, чтобы я барабанил на своего соседа – шпиона немецкого, не помню восточного ли, западного… Не суть. Ну, я наотрез, и он с тем отвалил, может, нашёл кого… Так вот, эту харю я на одной фотке видел чуть ли не в обнимку с нашим Червончиком особаченным. Эти орлы – не с уголка. Они правил не знают и знать не желают, и с ними не договоришься. Что им успел Червонец напеть? От этого все зависит. Ему я никогда про ниггера не рассказывал и даже тебя к «похоронам» не привлекал, а ищут его, чёрного, до сих пор и по всему земному шару… Но они могли вычислить либо догадаться, что след ко мне тянется и что Швейцария не случайна, вот что погано.

– А если бы я туда вместо Гекатора поехал, что бы изменилось?

– Тебе я верю. Ему нет.

– Извини, Джеймс, за тупость: не веришь, а послал салабона под большую ответственность? Что это за ребус такой?

– Когда все более-менее, он вполне подходит, да ещё из-под твоего крыла… Но когда палёным запахнет – я его не знаю, как он себя поведёт. Он молод ещё, он малец, а не взрослый мужчина… После поговорим об этом. Теперь давай спланируем бабилонскую часть нашей помолвки, если она разладится…