Эон - Бир Грег - Страница 116

Какая польза от попыток измерить расстояние, которое мы прошли? Какая польза личности прежнего Павла Мирского от желания осознать его? Вскоре, как я твердо решил, я наберусь смелости и уйду в Память Города.

И несмотря на занятость я, тем не менее, страдаю. Я все еще оплакиваю утраченную часть меня самого, все еще ощущаю тоску по Земле, на которую не смогу вернуться, Земле, теперь вдвойне недостижимой. Но эта тоска глубоко похоронена там, куда с трудом проходят даже тальзит-сеансы… Возможно, в некоей зоне, которую запрещено изменять, известной как Таинство. Какая ирония, что таким образом я все еще чувствую себя русским, и пока будет существовать хотя бы часть меня, я буду русским!

Поскольку я обладаю тем же Таинством, что и прежний Павел Мирский, я ощущаю свою непрерывность. Я ощущаю…

Стремление к звездам – да, но не только.

Когда я был маленьким, в Киеве (так говорит некоторая часть моей памяти), я однажды спросил своего отчима, как долго будут жить люди, когда будет построен Рай для Трудящихся. Он был специалистом по компьютерам, с богатым воображением, и он сказал:

– Возможно, так долго, как только пожелают. Может быть, миллиард лет.

– А сколько это – миллиард лет? – спросил я его.

– Это очень долго. Эпоха, вечность, время, достаточное для того, чтобы вся жизнь возникла, и вся жизнь закончилась. Некоторые называют это эоном.

В геологии, как я узнал позже, один эон действительно означает миллиард лет. Но греки, которые создали это слово, не были столь конкретны. Они использовали его как обозначение для вечности, времени жизни вселенной, намного большего, чем миллиард лет. Это была также персонификация божественного временного цикла.

Я пережил Рай для Трудящихся. Я пережил конец моей Вселенной, и могу пережить несчетное множество других.

Дорогой мой отчим, похоже, что я смогу пережить самих богов…

Настоящий эон.

Столько еще предстоит узнать и столько изменить. Каждый день я глубоко вздыхаю, подсчитываю мои альтернативы и понимаю, как нам повезло. (Если бы я только мог убедить Римская! Несчастный человек.)

Я свободен.

Молодая царица Клеопатра XXI только что провела четыре долгих и утомительных часа, выслушивая запутанные показания пяти опальных конгрессменов законодательного совета Нома Оксиринхоса. Их жалобы, как решил ее самый доверенный советник, лишены оснований, так что она с суровой улыбкой прогнала их, предупредив, чтобы они не выносили свои жалобы за пределы Айгиптоса в какое-либо другое государство, иначе они будут изгнаны из Александрийской Ойкумены и отправятся на восток, или на запад в земли варваров, или, что еще хуже, в Латиум.

Три раза в неделю Клеопатра выслушивала подобные жалобы, выбранные из тысяч дел ее советниками, хорошо понимая, что это формальность и судьба их предрешена. Ее не очень устраивали эти ограничения, наложенные законодательным советом Ойкумены во времена ее отцов, но альтернативой было лишь изгнание, а опальной восемнадцатилетней царице почти некуда идти за пределами Ойкумены. Многое изменилось за последние пятьсот лет!

Клеопатра взглянула на очередного посетителя. Она слышала много рассказов о главной жрице и ученой Гипатейона на Родосе, о женщине, которая стала легендой не только из-за того, как она попала в Ойкумену, но и благодаря ее достижениям за последние полвека. Однако царица и жрица никогда раньше не встречались.

Ученая Патрикия прилетела с Родоса два дня назад, приземлившись в аэропорту Рахотис к западу от Александрии, и, ожидая аудиенции, поселилась в привилегированной резиденции в Музейоне. За эти два дня она совершила обязательную, в сущности, экскурсию к пирамидам Александра и Диадохоса, чтобы осмотреть (как это утомительно, подумала Клеопатра) обернутые в золото мумии основателей Александрийской Ойкумены, а затем к окружающим их пирамидам и могилам Наследников. Сообщалось, что ученая хорошо перенесла экскурсии и некоторые ее наблюдения записаны для передачи в восемьдесят пять номов Ойкумены.

Появились глашатаи, объявляя, что ученая прибыла на мыс Лохиас и вскоре будет в царской резиденции. Советники покинули зал, и Клеопатру окружили ее мухи, как она их называла – камергеры и фрейлины, – стирая пот с ее лба, пудря ее щеки и нос, укладывая ее одежды вокруг золотого трона. Поперек зала, наполовину в тени и наполовину на солнце, выстроилась фаланга царской охраны. Когда они разделятся на две линии и встанут по обеим сторонам портала, Клеопатра примет Позу и приветствует Патрикию.

Ряды выстроились, и глашатаи приступили к своим утомительным ритуалам.

Был четвертый день Сотиса по старому стилю, или 27 Архимеда – по новому.

Клеопатра терпеливо сидела на троне, сделанном из кедра, доставленного из причинявшей немалые хлопоты Иудеи, иногда называемой Новой Финикией, потягивая шипучую воду из Галлии из кубка, изготовленного в Метаскифии. Каждый день она старалась пользоваться товарами всех номов, государств и дружественных племен, зная, что для них это почетно и что их народы будут горды тем, что служат древнейшей из империй – Александрийской Ойкумене. Будет хорошо, если ученая увидит Клеопатру исполняющей свои обязанности, поскольку, честно говоря, у юной царицы почти не было других занятий; действительно важные решения теперь принимали законодательный совет и Совет Избранных, примерно так же, как в Афинах.

Большие бронзовые двери Теотокополоса широко распахнулись, и процессия вступила в зал. Клеопатра не обращала внимания на быстро увеличивавшуюся толпу придворных, камергеров и мелких политиков. Она сразу же перевела взгляд на входившую в зал ученую Патрикию, которую поддерживали под руки два ее взрослых сына.

Жрица была одета в платье черного шелка из империи Чин-Чин, простое и элегантное, со звездой над одной грудью и луной над другой. Волосы ее были длинными, все еще роскошно густыми и темными; лицо казалось молодым, несмотря на ее семьдесят четыре года; глаза – черные, большие и проницательные. Клеопатра с трудом заставила себя посмотреть в эти глаза; они казались опасными, слишком вызывающими.

– Добро пожаловать, – сказала она, преднамеренно избегая всех церемоний. – Садитесь. Мне сказали, что нам есть что обсудить.

– О да, есть, моя прекрасная царица, – ответила ученая, пошла от сыновей и приблизилась к трону, одной рукой поддерживая длинный подол платья. Она действительно была очень сообразительна; несомненно, она удерживала своих сыновей в храме для их собственного блага, а не для своего: в эти дни в Ойкумене не слишком легко найти работу.

Патрикия села на покрытое подушками кресло, стоявшее на один человеческий рост ниже трона царицы, и подняла лицо к Клеопатре; ее глаза восхищенно сияли.

– Мне также говорили, что вы принесли некоторые из своих чудесных инструментов, чтобы показать их мне и объяснить их назначение, – продолжала Клеопатра.

– Если мне будет позволено…

– Конечно.

Патрикия дала знак, и два студента Гипатейона принесли большой плоский деревянный ящик. Клеопатра узнала древесину: клен из Нового Кархедона за широкой Атлантикой. Интересно, как идет их революция, подумала она; слишком мало новостей просачивалось с блокированных прибрежных территорий.

Жрица велела поставить ящик на большой круглый стол из кованой бронзы с серебряной гравировкой.

– Вероятно, Ваше Императорское Величество знает мою историю?..

Клеопатра кивнула и улыбнулась.

– Я знаю, что вы свалились с неба, преследуемая разъяренной звездой, и что вы родились не на этой Гее.

– И что у меня с собой были?.. – подсказала Патрикия, совсем как один из наставников Клеопатры.

Царица не возражала; ей нравилось учиться. Большую часть своей жизни она провела в классах, изучая свойства и просторы мира, а также языки.

– У вас с собой были чудесные приборы, у которых нет точного соответствия в нашем мире. Да, да, эта история хорошо известна.