Йога. Искусство коммуникации - Бойко Виктор Сергеевич - Страница 228

Потенциальный контакт с Абсолютом посредством йоги всегда возможен, но никогда не гарантирован. Она не стала придатком, подтверждающим истинность какой-то одной религии, как это произошло по сути дела в исихазме. «Умное делание» могло, пожалуй, остаться в веках психотехническим казусом, если бы даже христианство не удержалось на поверхности цивилизации, канув в небытие. Церковь же как институт вряд ли могла бы просуществовать без аскетизма, чудесно подтверждающего осязаемое наличие в мире Бога живого в трёх его ипостасях.

«Молитвенное обращение к Богу — первичная реакция верующего, который видит свою бытийную ситуацию как обращение Бога к своему сознанию. Оно творится осознающим, толкующим собственную ситуацию».

За многие века христианство поднаторело в схоластике. Чтобы Бог обратился к верующему сознанию необходимо, чтобы это самое сознание было, мягко говоря, весьма хорошо осведомлённым о существовании Бога и прониклось безусловной верой в него. Только после этого, и то с большим трудом, можно вообразить, что любая проблема человека — не что иное, как обращение лично к нему Господа нашего Иисуса Христа, а не следствие, скажем, собственной беспросветной глупости.

«Когда молишься, не придавай Божеству какого-либо облика, но не вещественно приступи к невещественному» (Авва Евагрий).

Из слов святителя следует, что подвижник по своей воле способен придавать облик являющему себя Богу либо не делать этого — поразительное утверждение! Следовательно, от подвижника определённым образом зависит то, в каком облике будет явлена благодать. Тогда единственный вывод, который из этого следует, заключается в том, что в аскетике мы встречаем типичный религиозно-психосоматический феномен. Суть его в том, что жёсткая установка сознания при длительном сохранении и специфическом «подогреве» (ежедневно творимая «умная молитва») развертывается в фантомную, галлюцинаторную последовательность переживаемых событий, сопровождающихся ярко выраженными сопутствующими проявлениями со стороны тела.

Следующий аспект «умного делания» — покаяние. По-гречески это звучит как «метанойя», что переводится словом «умоперемена», изменение направленности ума, поворот образа его мышления — как говорит Хоружий — от противоестественного страстного состояния к бесстрастию. По сути дела это замещение чётких и обыденных земных желаний полной устремлённостью к запредельному, следовательно — неминуемый конфликт с самим собою, с инерцией обыденного существования. Действительно, должно совершиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы человек стал аскетом. Но это всегда будет не просто обыватель, но человек яро верующий, изучивший Священное писание и догмат веры «от и до». Ясно, что после того, как адаптация к созерцательной жизни случится, рано или поздно к подвижнику придёт безразличие к бытию мирскому.

«Пребывать в мире с Богом нельзя без непрерывного покаяния» (Феофан Затворник).

Это очень интересный момент. Во первых, непреходящее чувство вины до определённой степени «демонтирует» самоуверенность личности, «калибр» её притязаний, во-вторых, это есть призыв о помощи, страстное ожидание чуда, которое также работает на активизацию непрерывно «вбиваемой» в бессознательное программы. Следствием покаяния бывает всемерное усиление ревностности в практике Иисусовой молитвы, устремление к Богу всеми силами души. Кроме того, поддерживается должный «градус накала» в отвращении к несовершенствам, которые тянутся за подвижником из прошлой мирской жизни. Интересно, что именно эту страсть, сильнейшее переживание покаяния в отличие от эмоций повседневности в подвиге именуют бесстрастием.

«Христианская аскеза (русский синоним — подвиг) есть образ действий и жизни, специально и строго направляемый к достижению христианского совершенства: упорные и упорядоченные усилия, как внешние, так и внутренние, предполагающие воздержание, самоотречение, борьбу, отказ от страстей. Подвижничество — монашество внутреннее» (с.73).

Отметим сразу, что в йоге не допускается подобная неистовая борьба с самим собой, она считается крайне неграмотным поведением, реализующимся в режиме энергетического расхода, перегрева психосоматики.

«Бесстрастие, — пишет Хоружий, — глубинный слой покаяния, приходящий в результате преодоления естества». Как ни удивительно, такая же позиция обнаруживается в пресловутом «методе» Бутейко, который призывает больных бороться с естественным режимом легочной вентиляции, являющимся якобы неправильным и преодолевать его с помощью волевой ликвидации глубокого дыхания — ВЛГД. Что больным иногда и удаётся сделать, но с жуткими последствиями для вегетативной системы и здоровья в целом. «Метод» Бутейко ничего не лечит, на самом деле замордованный непомерным дыхательным насилием организм просто «перестаёт замечать» некоторые, не столь убийственные для своего текущего состояния расстройства, мобилизуя все наличные ресурсы на борьбу с последствиями применения «метода», что и принимается за выздоровление. Если возможно вынудить к подобным «чудесам» тело, то психика обладает неизмеримо большей пластичностью.

«Подвиг как процесс, как Умное делание нельзя предполагать всеобщим. Всякий, реально проходящий путь Подвига есть по определению подвижник — и это, разумеется, далеко не всеобщая, не общечеловеческая участь» (с.76).

Может быть, потому и вынуждены аскеты столь яростно отвергать обыденную жизнь и судьбу, чтобы тоску по ним и горечь утраты преобразовать в стремление к Богу? «А может грязь и низость — только мука по где-то там сияющей красе...» (Иннокентий Анненский).

Понятно, что подвиг — удел мизерного количества людей, даже среди глубоко верующих. В то же время для обычного человека, практикующего йогу, пребывание в самой сердцевине повседневности есть непременное условие всеобъемлющего прогресса, когда оба режима деятельности дополняют друг друга, но не являются взаимоисключающими (см. главу «Смысл йоги сегодня»). Практика йоги и её результаты поддерживают личность в обычной жизни, являясь мощнейшим «усилителем» её качества и одновременно — работой духовного роста.

Благодать же — сколько бы она не снисходила — никак не отражается на социуме и развитии самого подвижника, поскольку и Умное делание, и его результаты никак не пересекаются с повседневностью. С точки зрения здравого смысла единственное, что доказывают аскеты, это способность выживания в не человеческих, абсолютно искусственных условиях. Линия подвижничества есть по сути своей магический ритуал, единственная земная цель которого — самосохранение и бесконечное воспроизведение самого себя. Что же касается непременного отношения к аскетической работе и её результатам, непонятным обычному человеку, как к высшей духовной деятельности, здесь чётко работает аналогия: чем в меньшем количестве что-либо представлено в мире — например золото, алмазы или солисты балета, тем более редким и значимым это является. Чем же ещё может успокоить душу человек, вычёркивая себя из мира себе подобных, как не осознанием уникальности и высоты своей миссии? Подвижничество есть как бы закрытый и запредельный «сектор» православия, который всё же дал бесценные материалы для сравнительного анализа технологий изменения сознания, оценки их направленности и возможностей использования.

Тем не менее сами они говорят об этом так: «Добываемый в Подвиге опыт себя есть опыт открытия своей общечеловечности, общности со всеми живущими. Монах тот, кто, от всех отдаляясь, со всеми состоит в единении» (сс.80-81). Правда, упомянутые «все» о таком единении не имеют никакого понятия, но, чтобы тут же прояснить ситуацию, поясняется: «Выражение этого единения, конечно, молитва».

Максим Исповедник утверждает: «Созерцание без делания... ничем не отличается от воображения, от эфемерной фантазии... также и делание, если оно не одушевлено созерцанием, бесплодно и неподвижно, как истукан».

Иными словами, попытки созерцания без соответствующего состояния, которое достигается посредством непрерывной молитвы — бесплодны. Но и Умная молитва без созерцания вызванных ею образов (хотя во многих текстах утверждается строгая необходимость молиться без образов — но что же тогда созерцается?) — бессмысленна.