Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 740

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот двенадцатая ночь

Когда же настала восемьсот двенадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царица сказала старухе: "Я клянусь Аллахом и подтверждаю всеми клятвами, что если она окажется его женой, я не помешаю ему ее взять и помогу ему взять ее и уехать с нею в его страну". И старуха поверила ее словам и не знала она, что задумала в душе царица, а эта распутница задумала в душе, что если ее сестра не жена Хасана и ее дети на него не похожи, она убьет его.

И потом царица сказала старухе: "О матушка, если правду говорит мое опасение, его женой окажется моя сестра Манар-ас-Сана, а Аллах знает лучше! Эти качества - ее качества, и все достоинства, которые он упомянул: превосходная красота и дивная прелесть не найдутся ни у кого, кроме моих сестер - в особенности, у младшей".

И старуха поцеловала ей руки и вернулась к Хасану и осведомила его о том, что сказала царица, и у Хасана улетел от радости ум, и он подошел к старухе и поцеловал ее в голову, и она сказала ему: "О дитя мое, не целуй меня в голову, а поцелуй в рот и считай это наградой За благополучие. Успокой душу и прохлади глаза, и пусть твоя грудь будет всегда расправлена, и не брезгай поцеловать меня в рот - я виновница твоей встречи с нею. Успокой же твое сердце и ум, и пусть будет твоя грудь всегда расправлена и глаз прохлажден и душа спокойна". И затем она простилась с ним и ушла, а Хасан произнес такие два стиха:

"Любви моей четыре есть свидетеля

(Во всяком деле свидетелей бывает двое):

Трепет сердца, и в членах дрожь постоянная,

И худоба тела, и уст молчание".

И потом он произнес еще такие два стиха:

"Две вещи есть - коль глаза слезами кровавыми

О них бы заплакали, грозя, что исчезнут,

Десятую часть того, что должно, не дали бы

Те вещи - цвет юности и с милым разлука".

А старуха надела оружие и взяла с собою тысячу всадников и отправилась на тот остров, где находилась сестра царицы, и ехала до тех пор, пока не приехала к сестре царицы, а между городом Нур-аль-Худа и городом ее сестры было три дня пути. И когда Шавахи достигла города, она вошла к сестре царицы, Манар-ас-Сана, и приветствовала ее и передала ей приветствие ее сестры Нур-аль-Худа и рассказала ей, что царица стосковалась по ней и по ее детям, и сообщила ей, что царица Нур-альХуда на нее гневается за то, что она ее не посещает. И царица Манар-ас-Сана ответила: "Право против меня и за мою сестру. И я сделала упущение, не посетив ее, но я посещу ее теперь".

И она велела вынести свои палатки за город и захватила для сестры подходящие подарки и редкости. А царь, ее отец, посмотрел из окна дворца и увидел, что выставлены палатки, и спросил об этом, и ему сказали: "Царевна Манар-ас-Сана поставила свои палатки на этой дороге, потому что она хочет посетить свою сестру Нураль-Худа". И, услышав об этом, царь снарядил для нее войско, чтобы доставить ее к ее сестре, и вынул из своей казны богатства, кушанья, напитки, редкости и драгоценности, для которых бессильны описания. А семь дочерей царя были родные сестры - от одного отца и одной матери, кроме младшей. И старшую звали Нур-альХуда, вторую - Наджм-ас-Сабах, третью - Шамс-ад-Духа, четвертую - Шаджарат-ад-Дурр, пятую - Кут-аль-Кулуб, шестую - Шараф-аль-Банат, и седьмую - Манар-асСана, и это была младшая из сестер и жена Хасана, и была она им сестрой только по отцу.

И потом старуха подошла и поцеловала землю меж рук Манар-ас-Сана, и Манар-ас-Сана спросила ее: "У тебя есть еще просьба, о матушка?" И старуха сказала: "Царица Нур-аль-Худа, твоя сестра, приказывает тебе переодеть твоих детей и одеть их в рубашки, которые она им сшила, и послать их к ней со мною. И я возьму их и поеду с ними вперед и буду вестницей твоего прихода к ней". И когда Манар-ас-Сана услышала слова старухи, она склонила голову к земле, и цвет ее лица изменился, и она просидела понурившись долгое время, а потом покачала головой и подняла ее к старухе и сказала: "О матушка, моя душа встревожилась и затрепетало мое сердце, когда ты упомянула о моих детях. Ведь со времени их рождения никто не видел их лица из джиннов и людей - ни женщины, ни мужчины, и я ревную их к ветерку, когда он пролетает". И старуха воскликнула: "Что это за слова, о госпожа! Или ты боишься для них зла от твоей сестры..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот тринадцатая ночь

Когда же настала восемьсот тринадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха сказала госпоже Манар-ас-Сана: "Что это за слова, о госпожа! Разве ты боишься для них зла от твоей сестры? Да сохранит Аллах твой разум! Если ты хочешь ослушаться царицы в этом деле, то ослушание для тебя невозможно - она будет на тебя гневаться. Но твои дети - маленькие, о госпожа, и тебе простительно за них бояться, и любящий склонен к подозрениям. Но ты знаешь, о дочка, мою заботливость и любовь к тебе и к твоим детям, и я воспитала вас раньше их. Я приму их от тебя и возьму их и постелю для них свои щеки и открою сердце и положу их внутрь его, и мне не нужно наставлений о них в подобном этому деле. Будь же спокойна душою и прохлади глаза и отошли их к ней. Я опережу тебя самое большее на день или на два".

И старуха до тех пор приставала к Манар-ас-Сана, пока ее бок не умягчился, и она побоялась гнева своей сестры и не знала, что скрыто для нее в неведомом. И она согласилась послать детей со старухой и позвала их и выкупала и приготовила и, переодев их, надела на них те рубашки, и отдала их старухе, а та взяла их и помчалась с ними, как птица, не по той дороге, по какой шла их мать, как наказывала ей Нур-аль-Худа. И старуха непрестанно ускоряла ход, боясь за детей, пока не приехала с ними в город царицы Нуp-аль-Худа, и она переправилась с ними через реку и вошла в город и пошла с детьми к царице Нур-аль-Худа, их тетке.

И, увидев детей, царица обрадовалась и обняла их и прижала к груди и посадила одного мальчика на правую ногу, а другого - на левую ногу, а потом она обратилась к старухе и сказала ей: "Приведи теперь Хасана! Я дала ему покровительство и защитила его от моего меча. Он укрепился в моем доме и поселился со мною в соседстве после того, как перенес страхи и бедствия и пришел путями смерти, ужасы которых все возражали. Но при этом он до сих пор не спасен от испития смертной чаши..."