Неукротимая Сюзи - Башельери Луиза - Страница 104

Жан-Батист и темнокожая туземка, которую он любил, тоже покинули хижину, в которой они жили: они исчезли неизвестно куда.

Оставалось только надеяться, что они живы и здоровы.

Десятью днями спустя Сюзи уже чувствовала себя изможденной, но на ее коже не появилось никаких гнойничков. А Томас Ракидель открыл глаза. Его внешность была обезображена, но он остался жив.

Эпидемия закончилась. Сен-Полю пришлось заплатить болезни тяжелую дань: оспа унесла по меньшей мере полторы тысячи человек. Ряды поселенцев сильно поредели, а их моральный дух упал. Пришло время разобраться, почему же началась эта эпидемия, и вину за нее стали возлагать сначала на саранчу, а затем на негров, которых едва ли не ежедневно привозили на остров суда, прибывающие из Африки, с Мадагаскара, из Индии и Аравии. Миссионеры не преминули упомянуть об «Откровении Иоанна Богослова»[164]: данная эпидемия была, по их мнению, зловещим предзнаменованием и карой небесной.

На лице Томаса Ракиделя навсегда запечатлелись следы перенесенной им болезни: к шраму, имеющемуся на его правой щеке, добавилось множество маленьких впадинок на коже. Однако Сюзи по-прежнему считала Ракиделя красивым.

Жан-Батист и Икетака вернулись: укрывшись в горах, они не попали в число жертв эпидемии.

Жизнь потекла спокойнее. Ракидель, полностью выздоровев, начал вести активную переписку со своими братьями-масонами – как англичанами, так и французами (в том числе и с Элуаном де Бонабаном). Он ходил по острову с севера на юг и с запада на восток, ведя пропаганду в кругах прогрессивно настроенных поселенцев в поселках Сент-Сюзанн, Сент-Роз и Сен-Луи. Он наведывался и на соседние острова, тоже относящиеся к числу Маскаренских. Задача у него была нелегкой, поскольку до него здесь уже немало потрудились миссионеры, а плантаторы отнюдь не горели желанием ради весьма опасного принципа равенства между людьми отказываться от практики торговли теми, кто являлся для них всего лишь ниспосланной Провидением рабочей силой.

Николя Гамар де ла Планш учредил больницу, в которой он – к великому благу всего населения – стал применять свое искусство врачевания. Жан-Батист занимался самообразованием, читая книги, которые регулярно доставлялись на остров прибывающими к его берегам судами. Юноша каждый день корпел над пергаментом Ла Бюза, пытаясь разгадать скрытую в нем тайну. В то же время он учил читать и писать Икетаку – так, как когда-то Сюзи учила читать и писать Кимбу и его самого.

Сюзи начала новую книгу. Это превратилось для нее в своего рода страсть. Она еще и сама точно не знала, станет ли ее автором Антуан де Реле, однако ей было очень приятно вспоминать о своих недавних приключениях и запечатлевать рассказ о них на бумаге. Чтобы не растратить попусту свои скудные средства, она и ее близкие жили так, как все рядовые переселенцы из Европы: питались рисом и дичью. Жан-Батист проявил незаурядную сноровку охотника.

Морской прибой терзал берега острова, сильные ветры утихали редко, горячие газы поднимались столбами до самого неба из фумарол[165], расположенных в кратере вулкана Питон-де-Неж, высившегося посреди круглого углубления Салази неподалеку от менее высокой горы Гро-Морн. Все здесь казалось незыблемым – как казались незыблемыми величие Французского королевства и власть его правителя.

Однако в последние дни июня произошло событие, которое нарушило этот покой и произвело в городишке Сен-Поль большой шум. Пронесся слух, что Оливье Левассера, известного под прозвищем Ла Бюз, схватили на острове Сент-Мари. Жан-Батист, услышавший об этом в порту, примчался с взволнованным видом в хижину и стал рассказывать:

– Этот чертов пират стал лоцманом в бухте Антонжиль и сдуру предложил свои услуги капитану судна «Медуза», принадлежащего Французской Ост-Индской компании, когда тот захотел зайти в эту бухту. Капитан этот – господин д’Эрмит – узнал Ла Бюза и приказал его схватить.

– И что теперь с ним будет? – поинтересовалась Сюзи.

– Его привезли сюда, чтобы предать суду.

Ла Бюза судили и приговорили к смертной казни по настоятельному требованию королевского прокурора, выступившего в роли заявителя и обвинителя. Суд постановил, что Оливье Левассер по прозвищу Ла Бюз должен «публично покаяться перед главным входом в приходскую церковь, будучи одетым в одну лишь длинную рубашку, с веревкой на шее, держа в руке горящий факел весом в два фунта, и заявить при этом громким и членораздельным голосом о том, что он в течение нескольких лет со злым умыслом и неслыханной дерзостью занимался пиратством, относительно чего он раскаивается и просит прощения у Бога и у короля; затем его следует повесить на городской площади».

Седьмого июля – в день, на который была назначена казнь, – Николя Гамар де ла Планш и Жан-Батист Трюшо заранее пришли и встали поближе к виселице, на которой должны были повесить Ла Бюза. Губернатор пожелал, чтобы церемония казни была торжественной и зрелищной. На ней присутствовали сам губернатор, другие высшие чиновники острова и именитые жители, их жены и гости, охраняемые на всякий случай отрядом солдат. Осужденный категорически отказался признать свою вину и публично покаяться. Чтобы не лишать себя возможности поглазеть на казнь через повешение, сержанты, которые вели его к эшафоту, не стали насильно заставлять его каяться, приставляя для этого к его виску ствол пистолета, потому что такая угроза на него вряд ли бы подействовала. Более того, он, вполне возможно, даже предпочел бы быть застреленным, а не повешенным.

Его привели на эшафот, так и не добившись от него ни одного слова раскаяния – которого он, видимо, отнюдь не испытывал. Его внешность была ужасной: щеки ввалились и поросли черной щетиной, а глаза были красными и запали глубоко в орбиты. Тем не менее его губы кривились в усмешке – усмешке, которой, как надеялись зрители, вскоре предстояло навсегда исчезнуть с его лица.

На его шею накинули петлю.

Толпа молчала. На солнце набежало облако. Раздался барабанный бой. И тут вдруг осужденный достал из своего кармана кусок пергамента и, бросив его в толпу, крикнул:

– Найди мои сокровища, кто сможет!

Палач тут же открыл люк в помосте, на котором находилась виселица, и Оливье Левассер был повешен.

Жан-Батист сразу сообразил, что Ла Бюз в этой своей последней предсмертной выходке бросил в толпу как раз нужную им половину пергамента. Он кинулся вперед и проворно схватил его. Однако стоявшие вокруг люди тут же набросились на него, чтобы попытаться этот пергамент у него отнять. Многие из тех, кто стоял в толпе подальше, стали, энергично толкаясь локтями, продираться поближе к виселице, на которой болтался труп Ла Бюза, не вызывавшего уже больше ни у кого ни малейшего интереса.

Потасовка начинала приобретать угрожающий характер. Жану-Батисту удалось быстро засунуть пергамент себе в штаны, но на него упорно наседали со всех сторон те, кто жаждал забрать этот пергамент себе. Гамар де ла Планш не обладал достаточной физической силой для того, чтобы прийти Жану-Батисту на помощь и защитить его от мужчин, набросившихся на него, как хищные птицы на свою добычу. Они сорвали с него шляпу, лезли ему руками в карманы и, наверное, убили бы его, если бы врач, наблюдавший за этой сценой со стороны и понявший, что юноше не устоять, не позвал Ракиделя. Тот решительно пробился в самый центр потасовки, раздавая пинки и тумаки направо и налево, а затем выхватил шпагу и, угрожая ею, заставил нападавших отступить. Дав возможность уже поваленному на землю Жану-Батисту подняться, он затем помог ему благополучно выбраться из толпы.

Икетака и Сюзи все это время находились в хижине, решив на казнь не ходить, поскольку подобное зрелище было им отнюдь не по душе. Увидев, что Ракидель, Жан-Батист и врач возвращаются в состоянии радостного возбуждения, они очень этому удивились и даже мысленно возмутились. «Нельзя радоваться смерти человека, даже если этот человек – негодяй», – подумала Сюзи. Хотя она и пронзала когда-то своей шпагой людей, у нее вызывало неприязнь такое зрелище, как публичная казнь на площади. Жан-Батист вытащил из штанов спрятанный там кусок пергамента и затем достал из укромного места в хижине второй такой кусок, который он прихватил с собой, спасаясь бегством с атакованного и уже почти захваченного пиратами «Зимородка». Когда Жан-Батист приложил эти два куска пергамента один к другому, стало видно, что они некогда представляли собой единое целое: пергамент, брошенный в толпу Ла Бюзом, стоявшим уже на пороге смерти, был когда-то оторван от пергамента, подаренного Сюзанне Сагамором Баратоном, хозяином и единственным жителем маленького островка, находящегося на другом краю земли.