Солярис. Эдем. Непобедимый (сборник) - Лем Станислав - Страница 110

И больше ничего. Ток усиления внезапно мяукнул, зажужжал, наполнил наушники не то кукареканьем, не то диким смехом, язвительным и страшным. Но это был уже только ток; просто гетеродин начал генерировать слишком мощные колебания…

Сакс свертывал провода и укладывал их в сумку, а Нигрен натянул край простыни на лицо мертвеца, сжатые губы которого, возможно под воздействием тепла (в гибернаторе было уже почти жарко, по крайней мере у Рогана пот струился по спине), чуть приоткрылись, будто выражая безграничное изумление. Такими они и исчезли под белым саваном.

– Скажите что-нибудь… Почему вы ничего не говорите?! – взорвался Роган.

Сакс затянул ремешки на сумке, встал и приблизился к нему.

– Спокойней, навигатор…

Роган зажмурился, сжал кулаки, напрягся изо всех сил, но безрезультатно. Как всегда в такие минуты, им овладела ярость, и с ней очень трудно было справиться.

– Простите… – пробормотал он. – Так что же, собственно, это значит?

Сакс расстегнул и сбросил на пол слишком свободный скафандр и перестал казаться рослым и крепким – снова стал худым сутулым человеком с узкой грудью, с тонкими нервными руками.

– Я знаю не больше вашего, – сказал он. – А может, и меньше.

Роган ничего не понял, но ухватился за его последние слова:

– То есть почему меньше?

– Потому что меня здесь не было – я не видел ничего, кроме этого трупа. Вы тут были с утра. Это изображение вам ничего не говорит?

– Нет. Они… они шевелились. Они тогда еще были живы? И что на них такое было? Эти пятнышки…

– Они не шевелились. Это оптическая иллюзия. Энграммы фиксируются так же, как фотографии. Иногда получается сдвиг – образы налагаются друг на друга. В данном случае этого не было.

– А эти пятнышки? Тоже оптическая иллюзия?

– Не знаю. Все возможно. Но кажется мне, что нет. Вы как считаете, Нигрен?

Маленький доктор уже освободился от скафандра.

– Не знаю, – сказал он. – Может, это и не был артефакт. На потолке их не было, правда?

– Этих пятнышек? Нет. Только на них… и на полу. И на стенах…

– Если бы накладывалась другая проекция, они, вероятно, покрывали бы все изображение, – сказал Нигрен. – Но это не наверняка. Слишком много случайностей в таких фиксациях…

– А голос? Это… это бормотание? – с отчаянием допытывался Роган.

– Одно слово произносилось отчетливо: «мама». Вы это слышали?

– Да. Но там было еще что-то. «Аля… ляля…» – это повторялось…

– Повторялось потому, что я обшарил всю теменную область коры, – проворчал Сакс. – Это означает: всю зону слуховой памяти, – пояснил он Рогану. – Это и есть самое необычное…

– Эти слова?

– Нет. Не слова. Умирающий может думать о чем угодно; если б он думал о матери, это было бы абсолютно нормально. Но его слуховая память пуста. Совершенно пуста, понимаете?

– Нет. Ничего не понимаю. Как это – пуста?

– Сканирование теменных слоев обычно не дает результатов, – объяснил Нигрен. – Там слишком много энграмм, слишком много зафиксированных слов. Получается так, будто пытаешься читать сто книг сразу. Хаос. А у него, – он поглядел на тело, прикрытое простыней, – у него там ничего не было. Никаких слов, кроме вот этих нескольких слогов.

– Да. Я проходил от сенсорного центра речи до самой sulcus Rolandi[9], – сказал Сакс. – Потому эти слоги и повторялись: это были единственные уцелевшие фонетические структуры.

– А остальные? А другие?

– Нету их. – Сакс, будто теряя терпение, рывком поднял тяжелый аппарат – даже кожаная ручка футляра заскрипела. – Просто нет их, и все. Не спрашивайте меня, что с ними сталось. Этот человек полностью потерял слуховую память.

– А картина?

– Это дело другое. Он видел это. Мог даже не понимать, что видит, но фотоаппарат тоже ничего не понимает, однако фиксирует то, на что его нацелишь. Впрочем, не знаю, понимал он или нет… Вы мне поможете, коллега?

Врачи ушли, таща аппараты. Дверь закрылась. Роган остался один. И тут его охватило такое отчаяние, что он подошел к столу, отбросил покрывало и, расстегнув рубашку мертвеца – она оттаяла и стала уже совсем мягкой, – внимательно осмотрел его грудь. Он вздрогнул, прикоснувшись к телу, – кожа стала эластичной; ткани оттаивали, мышцы при этом расслаблялись, голова, прежде неестественно приподнятая, безвольно откинулась, словно этот человек и вправду спал.

Роган искал на его теле следов какой-нибудь загадочной эпидемии, отравления, укусов, но не нашел ничего. Два пальца левой руки разомкнулись, открывая маленькую ранку. Ее края слегка зияли; она начала кровоточить. Красные капли падали на белую пенопластовую покрышку стола. Это уже оказалось не по силам Рогану. Даже не закрыв мертвеца саваном, он выбежал из гибернатора и кинулся, расталкивая столпившихся в коридоре людей, к выходу, словно его что-то преследовало.

Ярг задержал его у барокамеры, помог надеть кислородный прибор, даже мундштук сунул ему в губы.

– Ничего не известно, навигатор?

– Нет, Ярг. Ничего. Ничего!

Он не замечал, с кем спускается вниз в кабине подъемника. Двигатели машин выли на холостом ходу. Ветер усилился, и песчаные вихри неслись, хлеща шершавую, изъязвленную оболочку ракеты. Роган совсем забыл об этой странной истории с оболочкой. Он подошел к корме и, став на цыпочки, коснулся плотного металла кончиками пальцев. Броня была похожа на утес – именно на поверхность очень старого выветрившегося утеса, всю в твердых бугорках, неровную. Он видел между вездеходами высокую фигуру инженера Ганонга, но даже и не попытался спросить, что он думает об этом феномене. Инженер знал не больше, чем он. То есть ничего. Ничего.

Он возвращался вместе с дюжиной людей, сидя в углу кабины на самом большом вездеходе. Словно из далекой дали слышал их голоса. Боцман Тернер заговорил что-то об отравлении, но все на него обрушились:

– Отравление? Чем? Все фильтры в идеальном состоянии! В резервуарах полным-полно кислорода. Запасы воды нетронуты… Еды вдосталь…

– Видали, как выглядел тот, кого мы нашли в малой навигационной? – спросил Бланк. – Я с ним был знаком… нипочем бы его не узнал, но у него был такой перстень с печаткой…

Никто ему не ответил.

Вернувшись на базу, Роган отправился прямо к Горпаху. Тот уже ориентировался в ситуации благодаря телевизионным передачам и рапортам ранее вернувшейся группы, которая вдобавок привезла несколько сотен снимков. Роган почувствовал невольное облегчение, поняв, что может не отчитываться перед командиром о своих наблюдениях.

Астрогатор внимательно пригляделся к нему, встав из-за стола, где кипы фотографий громоздились на карте окрестностей. Они были одни в большой навигационной каюте.

– Возьмите себя в руки, Роган, – сказал он. – Я понимаю, что вы переживаете, но нам прежде всего необходимо благоразумие. И самообладание. Нам надо добраться до сути этой сумасшедшей истории.

– У них были все средства защиты – энергоботы, лазеры, излучатели. Главный антимат стоит у самого корабля. У них было то же, что есть у нас, – бесцветным голосом проговорил Роган. Он вдруг сел. – Извините… – тихо сказал он.

Астрогатор вынул из стенного шкафчика бутылку коньяка.

– Старое средство, иногда годится. Выпейте это, Роган. Раньше его применяли на полях сражений.

Роган молча глотнул жгучую жидкость.

– Я проверил сборные счетчики всех агрегатов мощности, – сказал он, словно бы жалуясь. – На них никто не нападал. Они даже ни разу не стреляли. Просто… просто…

– Они сошли с ума? – спокойно подсказал астрогатор.

– Хотел бы я хоть в этом удостовериться. Но как это возможно?

– Вы видели бортовой журнал?

– Нет. Гаарб его увез. Он у вас?

– Да. После даты посадки там всего четыре записи. Они касаются тех руин, которые вы исследовали, и… «мушек».

– Не понимаю. Каких мушек?

– Этого я не знаю. Дословно эта запись звучит так… – Он взял со стола открытый бортжурнал. – «Никаких признаков жизни на суше. Состав атмосферы…» – ну, это данные анализов… А, вот тут: «В 18.40 второй разведывательный отряд на вездеходах, возвращаясь из развалин, попал в локальную песчаную бурю со значительной активностью атмосферных разрядов. Радиосвязь удалось наладить, несмотря на помехи. Отряд сообщает, что обнаружено значительное количество мушек, появляющихся…».