Во весь голос - Маяковский Владимир Владимирович - Страница 42

Блек энд уайт

Если

          Гавану

                       окинуть мигом —

рай-страна,

                      страна что надо.

Под пальмой

                         на ножке

                                          стоят фламинго.

Цветет

             коларио

                             по всей Ведадо.

В Гаване

                все

                      разграничено четко:

у белых доллары,

                                 у черных – нет.

Поэтому

                 Вилли

                             стоит со щеткой

у «Энри Клей энд Бок, лимитед».

Много

             за жизнь

                              повымел Вилли —

одних пылинок

                              целый лес, —

поэтому

                волос у Вилли

                                           вылез,

поэтому

                живот у Вилли

                                            влез.

Мал его радостей тусклый спектр:

шесть часов поспать на боку,

да разве что

                       вор,

                              портово́й инспектор,

кинет

            негру

                      цент на бегу.

От этой грязи скроешься разве?

Разве что

                  стали б

                                ходить на голове.

И то

         намели бы

                              больше грязи:

волосьев тыщи,

                              а ног —

                                            две.

Рядом

            шла

                    нарядная Прадо.

То звякнет,

                     то вспыхнет

                                            трехверстный джаз.

Дурню покажется,

                                   что и взаправду

бывший рай

                        в Гаване как раз.

В мозгу у Вилли

                              мало извилин,

мало всходов,

                          мало посева.

Одно-

            единственное

                                      вызубрил Вили

тверже,

              чем камень

                                    памятника Масео:

«Белый

              ест

                    ананас спелый,

черный —

                   гнилью моченый.

Белую работу

                          делает белый,

                                                    черную работу —

черный».

Мало вопросов Вилли сверлили.

Но один был

                         закорюка из закорюк.

И когда

               вопрос этот

                                      влезал в Вилли,

щетка

            падала

                         из Виллиных рук.

И надо же случиться,

                                         чтоб как раз тогда

к королю сигарному

                                       Энри Клей

пришел,

                белей, чем облаков стада,

величественнейший из сахарных королей.

Негр

         подходит

                           к туше дебелой:

«Ай бэг ёр па́рдон, мистер Брэгг!

Почему и сахар,

                              белый-белый,

должен делать

                            черный негр?

Черная сигара

                           не идет в усах вам —

она для негра

                          с черными усами.

А если вы

                   любите

                                 кофий с сахаром,

то сахар

               извольте

                               делать сами».

Такой вопрос

                          не проходит даром.

Король

              из белого

                                становится желт.

Вывернулся

                       король

                                    сообразно с ударом,

выбросил обе перчатки

                                            и ушел.

Цвели

            кругом

                         чудеса ботаники.

Бананы

               сплетали

                                сплошной кров.

Вытер

            негр

                     о белые подштанники

руку,

         с носа утершую кровь.

Негр

         посопел подбитым носом,

поднял щетку,

                           держась за скулу.

Откуда знать ему,

                                 что с таким вопросом

надо обращаться

                                в Коминтерн,

                                                          в Москву?

Тропики

Смотрю:

                 вот это —

                                  тропики.

Всю жизнь

                 вдыхаю наново я.

А поезд

              прет торопкий

сквозь пальмы,

                             сквозь банановые.

Их силуэты-веники

встают рисунком тошненьким:

не то они – священники,

не то они – художники.

Аж сам

              не веришь факту:

из всей бузы и вара

встает

            растенье – кактус

трубой от самовара.

А птички в этой печке

красивей всякой меры.

По смыслу —

                          воробейчики,

а видом —

                    шантеклеры.

Но прежде чем

                             осмыслил лес

и бред,

             и жар,

                         и день я —

и день

            и лес исчез

без вечера

                    и без

                              предупрежденья.

Где горизонта борозда?!

Все линии

                    потеряны.

Скажи,

              которая звезда

и где

         глаза пантерины?

Не счел бы

                     лучший казначей

звезды́

             тропических ночей,

настолько

                   ночи августа

звездой набиты

                              нагусто.

Смотрю:

                ни зги, ни тропки.

Всю жизнь

                     вдыхаю наново я.

А поезд прет

                        сквозь тропики,

сквозь запахи

                          банановые.

Мексика

О, как эта жизнь читалась взасос!

Идешь.

              Наступаешь на́ ноги.

В руках

               превращается

                                         ранец в лассо,

а клячи пролеток —

                                      мустанги.

Взаправду

                   игрушечный

                                           рос магазин,

ревел

          пароходный гудок.

Сейчас же

                    сбегу

                              в страну мокасин —

лишь сбондю

                          рубль и бульдог.

А сегодня —

                       это не умора.

Сколько миль воды

                                      винтом нарыто, —

и встает

               живьем

                             страна Фениамора

Купера

              и Майн Рида.

Рев сирен,

                    кончается вода.