Во весь голос - Маяковский Владимир Владимирович - Страница 46

Только

             сталью глушит элевейтер

хрип

         и кашель

                           чахотки портняжей.

А хозяин —

                      липкий студень —

с мордой,

                  вспухшей на радость чирю́,

у работницы

                        щупает груди:

«Кто понравится —

                                      удочерю!

Двести дам

                     (если сотни мало),

грусть

            сгоню

                        навсегда с очей!

Будет

           жизнь твоя —

                                     Ку́ни-Айланд,

луна-парк

                    в миллиард свечей».

Уведет —

                  а назавтра

                                      зве́рья,

волчья банда

                         бесполых старух

проститутку —

                             в смолу и в перья,

и опять

              в смолу и в пух.

А хозяин

                 в отеле Пла́за,

через рюмку

                        и с богом сблизясь,

закатил

               в поднебесье глазки:

«Се́нк’ю

                за хороший бизнес!»

Успокойтесь,

                         вне опасения

ваша трезвость,

                              нравственность,

                                                             дети,

барабаны

                   «армий спасения»

вашу

          в мир

                     трубят добродетель.

Бог

       на вас

                   не разукоризнится:

с вас

         и маме их —

                                 на платок,

и ему

          соберет для ризницы

божий ме́наджер,

                                  поп Платон.

Клоб полиций

                            на вас не свалится.

Чтобы ты

                  добрел, как кулич,

смотрит сквозь холеные пальцы

на тебя

              демократ Кули́дж.

И, елозя

                по небьим сводам

стражем ханжества,

                                     центов

                                                  и сала,

пялит

           руку

                    ваша свобода

над тюрьмою

                          Элис-Айланд.

Вызов

Горы злобы

                      аж ноги гнут.

Даже

          шея вспухает зобом.

Лезет в рот,

                     в глаза и внутрь.

Оседая,

              влезает злоба.

Весь в огне.

                      Стою на Риверсайде.

Сбоку

            фордами

                             штурмуют мрака форт.

Небоскребы

                        локти скручивают сзади,

впереди

                американский флот.

Я смеюсь

                  над их атакою тройною.

Ники Картеры

                            мою

                                    недоглядели визу.

Я

   полпред стиха —

                                    и я

                                          с моей страной

вашим штатишкам

                                     бросаю вызов.

Если

          кроха протухла,

                                        пле́снится,

выбрось

                весь

                        прогнившей кус.

Сплюнул я,

                      не доев и месяца

вашу доблесть,

                            законы,

                                           вкус.

Посылаю к чертям свинячим

все доллары

                       всех держав.

Мне бы

              кончить жизнь

                                           в штанах,

                                                             в которых начал,

ничего

             за век свой

                                  не стяжав.

Нам смешны

                         дозволенного зоны.

Взвод мужей,

                         остолбеней,

                                                цинизмом поражен!

Мы целуем

– беззаконно! —

                                                      над Гудзоном

ваших

            длинноногих жен.

День наш

                  шумен.

                               И вечер пышен.

Шлите

             сыщиков

                               в щелки слушать.

Пьем,

            плюя

                      на ваш прогибишен,

ежедневную

                        «Белую лошадь».

Вот и я

              стихом побрататься

прикатил и вбиваю мысли,

не боящиеся депортаций:

ни сослать их нельзя

                                        и не выселить.

Мысль

             сменяют слова,

                                          а слова —

                                                            дела,

и глядишь,

                     с небоскребов города,

раскачав,

                  в мостовые

                                       вбивают тела —

Вандерлипов,

                          Рокфеллеров,

                                                    Фордов.

Но пока

                доллар

                             всех поэм родовей.

Обирая,

                лапя,

                          хапая,

выступает,

                    порфирой надев Бродвей,

капитал —

                     его препохабие.

Бруклинский мост

Издай, Кули́дж,

радостный клич!

На хорошее

                       и мне не жалко слов.

От похвал

                   красней,

                                    как флага нашего мате́рийка,

хоть вы

              и разъюнайтед стетс

                                                     оф

Америка.

Как в церковь

                          идет

                                  помешавшийся верующий,

как в скит

                    удаляется,

                                        строг и прост, —

так я

         в вечерней

                              сереющей мерещи

вхожу,

            смиренный, на Бру́клинский мост.

Как в город

                      в сломанный

                                               прет победитель

на пушках – жерлом

                                         жирафу под рост —

так, пьяный славой,

                                      так жить в аппетите,

влезаю,

              гордый,

                             на Бруклинский мост.

Как глупый художник

                                          в мадонну музея

вонзает глаз свой,

                                  влюблен и остр,

так я,

          с поднебесья,

                                    в звезды усеян,

смотрю

              на Нью-Йорк

                                         сквозь Бруклинский мост.

Нью-Йорк

                     до вечера тяжек

                                                   и душен,

забыл,

            что тяжко ему

                                       и высо́ко,

и только одни

                           домовьи души

встают

             в прозрачном свечении о́кон.