13 кофейных историй (СИ) - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 358

– Обе, – едва слышно выдохнула я и отвернулась.

Эллис был прав, прав во всём. Если бы трость потерялась в театре, то её не нашёл бы там и целый отряд «гусей» – среди куч мусора, проваленных полов, обгоревших перекрытий. Она могла остаться в кэбе, и тогда возница очень скоро наткнулся бы на неё; однако не смог бы догадаться, что она принадлежит именно графине Эверсан-Валтер. Нет, скорее всего, трость я оставила у тайника с ключом, когда заехала в кофейню переодеться. Только свидетель из «Старого гнезда» мог видеть, как я вошла в двери в мужской одежде, а вышла уже в женской. Крысолов же держался от кофейни на расстоянии…

Тут меня поразила ещё одна пренеприятная мысль.

– Перчатки… – пробормотала я.

– Что? – встрепенулся детектив.

– Перчатки, – повторила я с горечью. Теперь у меня уже не осталось сомнений. – Видите ли, Эллис, в кофейне я держала не только запасное платье, но и несколько пар старых перчаток, на крайний случай. Одну из них я выложила на стол, хотела надеть, но потом так расстроилась из-за потерянной трости, что совершенно о них забыла. Мужской костюм я унесла, но перчатки остались на столе. Готова спорить, что именно они потом попали на фотографию… и решить, что я надевала их той ночью, мог только один человек. Тот же, который подобрал трость у тайника с ключами. Тот же, который видел, как я переодеваюсь из мужского костюма в платье…

Я умолкла, не в силах больше продолжать. Эллис избавил меня от мучений, сказав всего два слова:

– Мадлен Рич.

– Да, – кивнула я, чувствуя одновременно и облегчение, и острую боль в сердце. – Осталось только понять, зачем она это сделала.

– Спросите у неё? – меланхолично поинтересовался Эллис, катая пальцами опустевшую чашку по безупречно гладкой скатерти. Крошки хрустели под фарфоровым боком.

– Да… Нет. Не сейчас, – поправилась я. Глупая боль в сердце никуда не делась, словно там раз за разом проворачивали тонкую пружинку. – Не могу понять, почему…

– Причина может быть любая, – вздохнул Эллис, так же старательно не глядя на меня. – Шантаж. Обида. Страх, что вы раскроете её тайну. Давнее притворство. Деньги. Безумие. Да что угодно, Виржиния, и я сейчас вам не помощник в разгадке этой тайны, потому что слишком заинтересован лично, слишком хочу верить в лучшее, – неопределённо повёл он рукой и вдруг поднялся и начал одеваться. Клетчатый плащ, видавшее виды пальто, кепи, надвинутое на самый лоб… Взгляд оставался таким же болезненно-сумрачным. – До встречи, Виржиния. Загляну через денёк-другой. Спасибо за наводку на Бетси, обязательно побеседую с той бродяжкой. Не забудьте своё обещание провести меня в домашний театр леди Уотермилл и познакомить с мисс Барнелл, – с натянутым весельем улыбнулся он и добавил тихо: – И, пожалуйста, не дайте Паучьему Цветку добраться до Мэдди из-за этой дурацкой статьи. Пусть ваш дядя прижмёт газетчиков, если уж у него так разыгралась жажда крови… Доброго вам вечера.

– Доброго вечера, – эхом откликнулась я.

После этого разговора у меня разыгралась мигрень. Извинившись перед гостями, я ушла в комнатку между кухней и чёрным ходом и присела там в кресло, чтобы подремать немного. Вскоре тихо вошла миссис Хат, пробормотала что-то вроде: «Что за несчастливый день», – оставила на столе кувшин с тёплым травяным чаем, закрыла ставни и удалилась, оставив меня в полумраке и тишине. Лишь издали доносились приглушённые разговоры, смех и едва слышно шелестела граммофонная мелодия. Запертую дверь очерчивал желтоватый световой контур. Прикрыв глаза, я размеренно дышала запахами корицы и травяного чая, стараясь унять боль, но мысли всё время возвращались к разговору с Эллисом, и от этого становилось только хуже.

Что мне было известно о Мэдди прежде? Улыбчивая, весёлая, с выразительными жестами и взглядом, смышлёная, грамотная и готовая всегда прийти на помощь – вот, пожалуй, и всё. Я знала, что обычный чёрный чай она предпочитает самому изысканному кофе, а простой кэмширский пудинг, который может себе позволить даже самый бедный горожанин, для неё милее любых диковинок, вроде ягнёнка в винном соусе по-марсовийски. Платья она себе покупала скромные, тёмных невзрачных цветов и очень смущалась, когда я дарила ей что-то более яркое. Пальцы у неё были ловкие, однако руки даже после нескольких лет безбедной жизни выглядели неухоженными, как у дочки фермера, которая лишь за неделю до того впервые отмыла их дочиста. Глядя на такие ладони, никто бы не перепутал её с аристократкой. Мадлен побаивалась незнакомых мужчин, легко пунцовела от комплиментов и смущалась от взглядов. Однако она хорошо знала, с какой стороны браться за нож, и, похоже, смогла бы ударить человека с немалой силой, если бы это потребовалось.

Вышла бы из неё хорошая актриса?

О, да, несомненно.

Была ли моя Мэдди той самой Мадлен Рич, о которой рассказывала Бетси?

Пожалуй, нет.

Сейчас, когда у меня почти не осталось сомнений в том, что именно Мэдди отдала газетчику трость и перчатки, я никак не могла сопоставить этот поступок с тем образом, что сложился в моей памяти. Та, прежняя Мэдди хранила свои тайны, но была верной подругой. А теперь… теперь я не знала, что думать.

«Надо поговорить с ней, – вертелось в голове непрестанно. – Поговорить и спросить прямо, Мадлен не станет лгать, только не она… И леди Милдред доверяла ей, и просила доверять и меня».

Накатил новый приступ мигрени. Я прижала к вискам пальцы и с силой нажала, словно пытаясь выдавить боль, но это, конечно, не помогло. С кухни, как назло, потянуло дымом. Сперва мне казалось, что пахнет подгорелым коржом, но затем гарь исчезла, корично-медовый запах стал более мягким и терпким, и к нему словно бы примешался табачный дым. Внезапно я услышала вздох совсем рядом, испуганно распахнула глаза…

…и обнаружила себя не в комнатке у чёрного хода, а в собственной спальне на Спэрроу-плейс.

– Неужели заснула в кофейне? – пробормотала я, с удивлением оглядывая кружевные рукава ночной сорочки. – Настолько крепко, что меня пришлось относить в особняк? И…

«…Меня нёс Лайзо?» – закончила я мысленно, не решаясь произнести это вслух, и щёки у меня обдало жаром. Мысль была приятной и пугающей одновременно.

Внезапно за окном вспыхнула молния, затем другая, и резко хлынул дождь. Я потянулась было за колокольчиком, но решила, что быстрей будет сделать всё самой, и поднялась с постели. До окна было шагов десять, не больше, но пол так обжигал холодом пятки, что это короткое расстояние обернулось настоящей мукой. Высунувшись в окно, я ухватила сначала одну ставню, затем другую, и потянула на себя. Тугие струи дождя терзали едва распустившиеся листья на яблонях и в голубоватых вспышках молний становились похожими на натянутые между небом и землёй металлические струны. Ветер перебирал их невидимыми пальцами, извлекая пугающую мелодию под аккомпанемент раскатов грома и тихого звона водосточных труб.

Закрыв плотно и ставни, и створки окна, я развернулась и собралась было отправиться в постель, как вдруг увидела за письменным столом женщину в ярко-зелёном платье с серебряной отделкой. Она курила изящную трубку; лицо её было в тени, особенно глаза – их словно закрывала чёрная повязка.

– Бабушка? – выдохнула я, чувствуя, как перехватывает горло от подступивших слёз и нежного запаха вишнёвого дыма.

Леди Милдред улыбнулась кончиками губ.

– Гинни, милая моя Гинни… Ты так сильно изменилась сама, но по-прежнему не веришь, что и другие могут меняться?

Облако вишнёво-табачных ароматов обвилось вокруг меня пушистым кольцом. Леденящий холод, исходивший от каменного пола, отступил.

– Люди не меняются, – с трудом выговорила я. Звук получился не громче шёпота и почти затерялся за шелестом ливня и раскатами грома. – Они только могут обнажить свою истинную сущность со временем.

– Неужели? – улыбнулась леди Милдред и выдохнула новое облако вишнёвого дыма. Оно легло поверх старого, делая меня ещё более лёгкой и тёплой. – Тогда скажи, какая же ты была ненастоящей? Та, что взахлёб слушала истории о моих с Фредом путешествиях? Та, что засыпала на руках у Рэйвена Рокпорта и любила его едва ли не больше, чем собственного отца? Или та, что потом ненавидела маркиза всей душой? Та, что стала лучшей воспитанницей пансиона святой Генриетты – молчаливой, усердной и чопорной, и по памяти читала Писание и целые главы из житий? Или, может, та, что лазала по деревьям с сорванцами Абигейл, пренебрегая учёбой? Та, что зачитывалась романами о приключениях? Та, что за два года не притронулась ни к одному роману? Та, что подражала мне во всём, полгода носила старомодный траур и научилась разбираться в финансовых бумагах лучше управляющего? Та, что завела знакомства, которые я бы никогда не одобрила? Та, что поверила в колдовство гипси и в правду снов?