Несчастный случай с профессором Баллой - Кемень Дежё - Страница 7

- Прошу, господин Сакач, - начал он. - Чем могу быть полезен? Ваш приезд издалека без предварительного уведомления и договоренности несколько необычен. Надо полагать, речь идет о срочном случае, а нужда, как известно, ломает законы. Дело касается вас? На что жалуетесь?

- Нет, к счастью, я тут ни при чем. Собственно, кто пациент, я и сам затрудняюсь сказать.

- Прошу без загадок, у меня мало времени. Если вы явились сюда для плоских шуток...

- Вы полагаете, господин профессор, что я прилетел из Будапешта специально для этого?

- В таком случае прошу перейти к делу. - Свенсон поднялся, снова взял визитную карточку посетителя, отбросил ее и продолжал стоять. - Меня редко посещают венгерские гости. Сакач молчал. - Главным образом из Англии... - Свенсон повысил голос: - Я вас слушаю!

- Не знаю, господин профессор, с кем я говорю. С иммунологом, пользующимся европейской известностью, хирургом с верной рукой, достойным продолжателем традиций Оливекрона, одержимым исследователем или врачом, спасающим жизни?

- Кто пациент? - сдавленным голосом спросил Свенсон.

- Я уже сказал: не знаю. Хочу спросить у вас. Несколько месяцев мы - его друзья и родные - тщетно пытаемся выяснить, кто же этот человек.

- Итак, предчувствия не обманули меня, - Свенсон вздохнул. - Как только мне передали вашу карточку, я догадался, что этот визит связан с операцией, которую я делал в сентябре прошлого года. Хирург боялся этой встречи, ученый радовался ей. Что с Баллой? Вы детектив, не журналист, значит, я могу надеяться... - В голосе Свенсона прозвучала тревога.

- Смею вас уверить, господин профессор, что наша беседа не станет достоянием прессы - ни здешней, ни у меня на родине. Даю вам слово. Я прибыл сюда как частное лицо.

- Что с профессором Баллой?

- Сегодня его увезли в психиатрическую больницу с тяжелейшими признаками раздвоения личности.

Свенсон медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками.

- Этого я давно опасался. А в последнее время опасения перешли в уверенность. Но у меня не хватило смелости еще раз написать ему.

- Вы переписывались?

Свенсон кивнул.

- После возвращения Баллы на родину мы каждую неделю обменивались письмами. Он сообщал о своем самочувствии, работе. Собственно говоря, его письма - это дневник. Я со своей стороны давал ему советы, предостерегал от переутомления, чрезмерного напряжения сил, составлял режим питания, образа жизни... Долгое время он писал регулярно. Мне уже начало казаться, что опыт удался и настало время опубликовать результаты успешной операции, но тут письма стали приходить реже, и раз от разу характер их менялся: исчезла прежняя стройность мысли, почерк изменился - словно писал кто-та иной, а не мой пациент. Наконец я получил от него письмо, написанное на машинке. Это было в канун рождества.

В письме не было ни единого намека на операцию, на отношения, которые нас связывают, словно он хотел окончательно обо всем забыть. Все его помыслы были связаны с будущим. Он писал, что впереди долгие годы работы, что человеческая воля способна победить природу, и его шестидесятилетнее тело, повинуясь приказам воли, прослужит ему по крайней мере еще лет сорок, и он осуществит свои творческие планы. Я не осмелился ему ответить. Ограничился поздравительной открыткой к рождеству и ждал... ждал до сегодняшнего дня. Он замолчал.

- Это все, что вы хотели мне сказать, господин профессор?

Свенсон вынул из бара бутылку и наполнил бокалы. Сакач едва пригубил, а профессор одним глотком осушил бокал, налил еще и только тогда заговорил:

- Выслушайте меня. Семнадцатого сентября прошлого года в двух километрах от моего санатория произошла авария. Пострадавших - а их было двое - доставили ко мне. У одного была разворочена грудная клетка, у второго тяжелое сотрясение мозга и перелом основания черепа. Не успел я обработать для операции руки, как у Эгона Краммера наступила клиническая смерть. Мои ассистенты тотчас включили аппарат искусственное сердце - легкие, чтобы...

-...чтобы биологическая смерть не воспрепятствовала вашему опыту?

- Вы все же хотите перевести наш разговор в область уголовного права! - с раздражением воскликнул Свенсон. - Вы не намерены выслушать меня до конца?

- Прошу вас, продолжайте.

- Тело Баллы практически не пострадало. С вашего разрешения я опущу специальную терминологию. На теле имелись только царапины. Но головной мозг претерпел необратимые изменения, и жить профессору Балле оставалось считанные часы. Можно ли в этом случае было думать об операции? Можно. Но лишь об особой операции.

- Которая превосходно соответствовала бы вашим экспериментам, - добавил Сакач.

- Да. Но вместе с тем это была единственная возможность проверить на практике то, что годами вынашивалось в голове. Послушайте! - воскликнул Свенсон. - Где вы найдете ученого, который не воспользовался бы такой возможностью? - Он закурил и понизил голос: - Да, это была единственная возможность, позволявшая спасти хотя бы одну жертву катастрофы, которая в противном случае унесла бы две человеческие жизни. Я не стану утомлять вас подробностями. Скажу лишь, что затронут был не только головной, но и часть спинного мозга. Трудности возникли как раз в связи с восстановлением нервов спинного мозга, остальное было делом техники. Короче говоря, у меня на руках было два трупа, а после шестичасовой операции удалось вернуть к жизни одного человека. Живого, мыслящего человека! Ученого, физика.

Свенсон посмотрел на Сакача, словно ожидая оправдательного приговора.

- Отдаю должное вашему мастерству, - ответил тот. - Но как вы относитесь к этической стороне вопроса? Ведь, пользуясь вашим гениальным методом, жизнь одного человека практически можно продлевать до бесконечности все в новых и новых оболочках. Что вы на это скажете?

- И вы еще спрашиваете? - вскричал Свенсон. - Мое открытие позволяет на годы, десятилетия продлить жизнь великого художника или артиста, талантливого ученого...

- А вы уверены, - перебил Сакач, - что этот человек останется тем же, кем был до операции? - Свенсон молчал. - Вы сказали, что получили два трупа, а вернули нам живого человека. Согласен. Но спрашиваю вас: кого? Кто тот человек, которому вы вернули жизнь? Эгон Краммер или Иштван Балла?

- Эгон Краммер покоится на гетеборгском кладбище, - тихо произнес профессор.

- Краммер? Нет, господин профессор. Его тело! Только тело Краммера похоронено в Гетеборге! А его разум сейчас в Будапеште и ведет, быть может, последнюю борьбу в теле Иштвана Баллы.

В комнате воцарилась тишина. Немая, глубокая. Ее прервал Сакач.

- Вам не кажется, господин профессор, что раздвоение личности - это протест природы против перспективы, о которой вы так горячо говорили?

Свенсон молчал. Потом Сакач спросил:

- А Краммер? Вернее, Балла... Словом... тот человек, созданное вами чудовище, как он реагировал на то, что произошло без его ведома и согласия? На то, с чем ему оставалось лишь примириться?

- Почему же, он мог и изменить положение. Он был волен либо оставаться тем, кем стал после несчастного случая, либо...

- Вы предложили ему искать спасение в самоубийстве?

- Нет. В этом не было нужды. Жизненный инстинкт в человеке необыкновенно силен. Логический ум быстро осознает, что жизнь даже в таком варианте - величайшая ценность. Мы все рассчитали и продумали. Он верил в успех, верил в то, что сможет продолжать любимую работу.. Физический упадок сил и недомогания человека, приближающегося к шестидесяти годам, компенсировались мировым именем профессора Баллы. Если хотите, он чувствовал себя преторианцем, которого неожиданно возвели в императоры, - простите за тривиальность сравнения. Я принял все меры предосторожности, мы договорились о правилах конспирации. К счастью, он много лет знал своего шефа, его окружение, привычки. Во всяком случае, я предупредил его о величайшей осторожности и постоянном самоконтроле.