Алракцитовое сердце (СИ) - Годвер Екатерина - Страница 127

Неизвестно, сколько бы все это еще тянулось, но в одни непогожий день в комнатушку Деяна ввалился подвыпивший молодой мужчина и, стянув грязную шапку, по-хозяйски плюхнулся на табурет.

На посетителе была повязка добровольца-патрульного: Бергичевская комендатура исправно выплачивала ему жалованье, но, как и многие ему подобные типы, родительскими деньгами обеспечившие себе когда-то офицерский чин, он без счету тратил монеты на женщин и выпивку и без зазрения совести слал письма в далекий отчий дом с просьбой выслать денег. На письме веля называть отца "любезным батюшкой", а между строк не брезгуя, по-свойски ухмыляясь незнакомому писарю, обласкать того "зажившимся старым скупердяем".

Деян записывал не вслушиваясь - наглец-патрульный был не первым таким посетителем и не последним; но когда пришла пора записывать адрес, ухо выхватило из потока невнятной речи знакомое имя.

- Трактир на Нижней улице. Хозяину, господину Лэшворту, лично в руки.

- Господину... как вы сказали?! - Деян, разом выйдя из задумчивости, поднял взгляд на патрульного. - Повторите.

- Господину Лэшворту, - раздраженно повторил тот. - Хрену старому! Но этого не пиши.

Теперь, приглядевшись как следует, Деян смог угадать в лице молодого человека знакомые черты: патрульный был так же круглолиц, как трактирщик из Нелова, имел слишком широко посаженные глаза и мясистый нос с горбинкой. Сходство было вполне очевидным.

- Господин Лэшворт и есть ваш отец? - все же уточнил Деян.

- Ну да, ежель мамка покойная не лукавила. - Патрульнуй сально ухмыльнулся.

- Мне доводилось встречать вашего отца: прежде он не получал от вас известий и не был уверен - живы ли вы, здоровы ли. - Деян взглянул в мутные от пьянства глаза патрульного, чувствуя, как кровь начинает закипать.

Трактирщик-осведомитель не нравился ему - но все же Лэшворт был человек. И, как всякий человек, нес в себе и хорошее. А этот... Этот!..

- Он ведь ничего для вас не жалел, - сказал Деян. - Даже своего доброго имени; на виселицу мог отправиться. А вам не иначе как тяжкая служба не позволяла послать весточку?

- Ну так а чего писать было, - патрульный пожал плечами, - только зряшный на почту расход, господин э-э...

- Берам Шантрум. - Деян широко улыбнулся. От гнева стучало в висках. - По прозванию "Хемриз". Слыхали о таком?

Патрульный нахмурился, пытаясь припомнить; пьяная расслабленность проступала во всей его позе. Деян привстал, перегнулся через стол и, ухватив за вихор на затылке, дважды со всей силы впечатал мужчину лицом в столешницу, прямо в исписанный лист бумаги. Затрещали зубы.

- Возвращайся домой, ты, ублюдок! - рявкнул Деян. Ярость, захлестнувшая его с головой, чуть отступила. Он оттолкнул патрульного назад: тот упал на пол, опрокинув заодно табурет. - Отцу и Мариме от меня кланяйся, если живы. Последний раз, когда я видел Неелов, город горел так, что зарево на полнеба в ночи светило.

- Что вы... что... горел?.. - непонимающе переспросил патрульный, сидя на полу и ощупывая окровавленное лицо. Он был оглушен, пьян, слишком растерян и напуган, чтобы возмущаться или оказать сопротивление; хотя начни он драться - дело наверняка решилось бы в его пользу. - Как так горел?

- Сожгли твой Нелов родной; осенью еще. Не до того отцу твому сейчас, чтоб тебя, мразь бессовестную, обеспечивать - если он вообще жив. Вон отсюда! - выкрикнул Деян, замахиваясь тростью. - Еще раз увижу ...

Угроза осталась неоконченной: патрульный, двигаясь нетвердо, но резво и позабыв на полу шапку, выскочил за дверь.

Деян отложил трость, взял запачканный кровью лист бумаги и разорвал на мелкие клочки. Руки дрожали.

Он был сам порядком обескуражен и даже напуган своей вспышкой, однако не сожалел о ней. Стоило вспомнить сальную ухмылку патрульного, как его всего передергивало от омерзения; но было и что-то еще.

"Если так посмотреть, то вот чем я лучше него? - Он достал гравированную чародейскую фляжку, в которой всегда теперь носил немного хлебной водки, сделал глоток и взглянул на отполированную до зеркального блеска заднюю поверхность: та отражала лишь бледное овальное пятно. - Все мы здесь на одно лицо..."

До конца приемного времени оставался час, в коридоре, гадая о причинах подслушанной ими ссоры, стояло еще четверо посетителей, но Деян, комкано извинившись, запер комнату и вышел наружу.

Никогда прежде он еще не заканчивал так рано; пока он хромал по непривычно светлым улицам к "Пьяному карасю", солнце било ему в лицо. Уродливые туши сугробов на обочинах почти истаяли за день; в сточных канавах журчала вода. Мор проредил население Ханрума вдвое, и все же в центре города было многолюдно: одни, пешие или конные, спешили по делам, другие неспешно прогуливались, третьи, согнувшись в три погибели, просили милости у Господа и прохожих, цепляя тех протянутыми руками за полы одежды. Солнце одинаково освещало красоту и увечья, гримасы страдания и мимолетные улыбки. Набалдашник трости проскальзывал по мокрым камням мостовой. Беспризорные мальчишки у стены полуразрушенного дома затеяли игру, по очереди швыряя перочинный нож в начерченный на земле круг; от их вида что-то сжималось внутри.

С облегчением Деян нырнул в пропахший хмельными испарениями полумрак трактира, но и там ему было не по себе; даже два кувшина крепкого вина не исправили положение. Изрядно захмелев, но так и не почувствовав себя лучше, с трудом он поднялся по крутой лестнице на второй этаж

Полноватая женщина с густо нарумяненными щеками, имени которой он не помнил - хотя пользовался ее услугами не первый раз, - затянула его в одну из спален. Половину крохотной комнаты занимала кровать, другую половину - тумба со старинным зеркалом-трельяжем. Деян вгляделся в пошедшее от времени черными пятнами стекло: с отражения смотрел незнакомый сердитый мужчина с огрубевшим от зимнего ветра и осунувшимся от пьянства и бессонных ночей лицом, полосками ранней седины в бороде и на висках и мутными, по-коровьи сонными глазами. Незнакомец внушал опаску, неприязнь - и вместе с тем какую-то брезгливую жалость; с таким типом не хотелось бы ни столкнуться на узкой улице, ни сидеть за одним столом.

Деян отшатнулся от зеркала; незнакомец отступил в глубину.

Женщина в призывно расстегнутом платье, сбитая с толку тем, что он никак не отвечает на ее ласки, отстранилась. Он, чувствуя слабость в коленях, сел на кровать; женщина осторожно присела рядом. Под румянами и белилами проступали морщины; впервые Деян заметил, что она намного старше него.

- Что, милый, на службе нелады? - произнесла она глубоким грудным голосом с какой-то материнской снисходительностью.

Деян пожал плечами.

- Ты сегодня странный. - Она вдруг улыбнулась. - Да что я говорю! Ты всегда странный. Хотела бы я знать, что ты там прячешь. - Она осторожно коснулась пальцами узла платка на запястье.

- Память, - сказал Деян.

- Память? - Она удивленно взглянула на него.

- Память, - повторил Деян. - Ты прости... за сегодня. И раньше, если что было не так, - прости; и другим скажи. Не поминайте лихом.

Последний раз он взглянул на незнакомца в зеркале, надел сюртук и взял трость. Женщина, имени которой он так и не вспомнил, безмолвно смотрела за его скорыми сборами; в ее взгляде ему чудилось понимание. Он поклонился и, не оглядываясь, вышел, перед тем оставив на тумбе трельяжа полный кошелек.

На площади перед таверной он впервые взял двуколку и через четверть часа уже входил в дверь аптекарского дома. Петер возился в прихожей: прилаживал к стене крюк для одежды.

- Петер, я должен ехать, - сказал Деян. - Ты оставайся, если хочешь. Так будет лучше.

Тот, как будто ничуть не удивленный, покачал головой: