Алракцитовое сердце (СИ) - Годвер Екатерина - Страница 128

- Я с тобой. А если б и хотел бы - то все одно не волен... - Со слабой усмешкой на губах он бросил взгляд на дверь в гостиную. - Не думаю, чтобы Алек посчитал это хорошей идеей.

- Броджеб в городе? - изумился Деян. - И давно?

- Вернулся сегодня днем; я посылал за тобой - но тебя уже не было на службе. Проходи: он пока дома. - Петер снова занялся крюком.

Лейтенант Алек Броджеб - теперь уже капитан Алек Броджеб - большими шагами расхаживал по гостиной. За зиму он потерял глаз и сбавил в весе. Арина смотрела на двоюродного брата с любовью, он на нее - виновато.

- Какие новости в мире? - спросил у Броджеба Деян. Тот поморщился:

- Вродь как переговоры то отложат, то продолжат... Но наступления до лета не будет: это уж наверняка. Нам бы раны зализать; и у дарвенцев дела не лучше.

Он выглядел нечеловечески усталым. Новость о скором отъезде задержавшихся "друзей" явно обрадовала его, хотя благодарил за помощь сестре и присмотр за домом он их со всей возможной сердечной искренностью.

Вскоре, твердо намереный выполнить некогда данное обещание и помочь добраться до Спокоища, Броджеб, несмотря на поздний час, лично направился в комендатуру справиться насчет попутных обозов и состояния дорог. Петер, закончив в прихожей, тихо прошел к себе в комнату. Арина, сидя в сделанном его руками неказистом кресле у камина, долго смотрела на тлеющие угли.

- Все-таки вы уезжаете, - тихо сказала она.

- Да. Уезжаем. - Деян сел в единственное сохранившееся со времен аптекаря кресло. Он чувствовал, что все еще пьян. - А мне ведь страшно возвращаться, Арина. Пока я здесь, можно думать, что все не по-настоящему. Что это ошибка, что дома все хорошо; или что вовсе не было никогда никакого дома: так, сон рассветный... Зальешь с вечера глаза - с утра забудешь, что видел. Будто не было ничего. Но ведь ложь это, ложь! Все наоборот: это здесь - не по-настоящему. Я не про тебя, конечно. Просто будто бы я сам - ненастоящий... Так не может дальше продолжаться. Надо ехать.

- Раз ты говоришь так - верно, взаправду надо. Не буду отговарить. - Арина поворошила кочергой угли. - Странное дело. Столько прожили под одной крышей - а я даже не знаю, откуда вы, что оставили в прошлом. Не спрашивала. Да Петер бы и не рассказал.

- У него хорошая семья была. Дом справный, жена и дочери, сестра, бабка, - сказал Деян.

- А у тебя?

- У меня - могилы на кладбище, - он невольно усмехнулся. - И с ними-то, надо думать, ничего дурного не сделалось.

Арина взглянула с недоверием и недоумением.

- Я дал себе однажды обещание: выживу - вернусь и наведу там порядок, подправлю, что обветшало, - объяснил он. - Знахарке, что жизнь мне спасла, хоть имя на камне выбью. Мертвых должно хоронить как подобает. Обещания должно выполнять.

- Петер как-то обмолвился, что помнит тебя совсем ребенком, - задумчиво сказала Арина. - Но из вас двоих ты почему-то кажешься старше. Не из-за седины: тут другое что-то...

Деян пожал плечами; затем нерешительно спросил:

- У тебя с братом ведь будет все хорошо? Вечность назад мне казалось, вы с ним не очень ладите.

- Наша с ним вражда крепче любой дружбы. - Она едва заметно улыбнулась. - Это началось с тех самых пор, как он впервые взял меня на руки, а я как раз тогда испачкала пеленки.

Деян против воли рассмеялся.

- Побеспокойся лучше о себе и о Петере, - добавила Арина. - Надумаете вернуться - двери моего дома всегда открыты: и для него, и для тебя, Деян. Пусть мы с тобой и ладили... не всегда хорошо. Но я помню, как ты отыскал на улице моего бедного отца, как сидел с ним и со мной; и все остальное... У тебя в последнее время нехороший вид. Береги себя, ладно?

- Спасибо тебе за все; и твоему брату; и отцу. - Деян напряженно уставился в камин; ему хотелось думать, что глаза сейчас слезятся только от жара и красно-рыжих переливов разгоревшихся углей. - Я тоже помню. И буду помнить.

- Пусть дорога будет доброй, - прошептала Арина, протягивая ему платок.

"Пусть дорога будет доброй", - сказал комендант города полковник Румнер Барвев, подписывая им увольнительные.

"Пусть дорога будет доброй", - сказал на прощание капитан Алек Броджеб.

А потом они уехали.

- XII -

Броджеб правдами и неправдами нашел им место в большом торговом караване, шедшем через множество маленьких городков; за дополнительную плату и охрану караванщики охотно брались перевозить военные грузы и пассажиров. Совместный путь с двумя десятками тяжелых фургонов, то вязнувших в грязи, то ломавшихся, был долог, труден и скучен, - но, насколько возможно, безопасен. Самым существенным происшествием за все тридцать дней пути оказались дважды подбиравшиеся к костру волки, которых солдаты из охраны оба раза легко отогнали выстрелами.

Около городка Кайрак караван направился дальше на юг, к переправе, а Деян и Петер, выкупив пару лошадей, свернули на дорогу поменьше: от Кайрака до поворота на Спокоище оставалось всего-то без малого пятьдесят верст пути.

Когда поворот показался впереди - оба они узнали прогалину старой дороги сразу, хоть и видели ее нечасто, - уже начинало смеркаться, но еще возможно было разглядеть на земле комья лошадиного навоза и отпечатки сапог и колес, уходящие в лес по расчищенной тропе.

Петер спешился, тронул землю ладонью: следы в сумерках казались призрачными - но были, без сомнения, самыми настоящими. Они вели по большей части только в одном направлении и оставлены были много дней назад: сильных дождей давно не шло - глинозем схватился крепко.

- Что это значит? - резко спросил Петер, выпрямившись. - Ты можешь объяснить? Деян?

Не в силах выдавить из себя ни звука, Деян мотнул головой. Он вспомнил, как уходил из дома в "большой мир" по похожей цепочке следов, - и от подступившей к горлу дурноты едва не свалился с седла; пришлось обеими руками вцепиться в лошадиную гриву.

- Поехали дальше, и все увидим сами, - сказал он, когда самообладание вновь вернулось к нему. - Чем раньше узнаем - тем лучше.

Они углубились в лес; расчищенная дорога тянулась через него, как уродливый шрам, но путь все равно оставался непрост. Поблизости выли волки.

- Если твой конь поломает на корнях ноги или издохнет от усталости, мы окажемся в незавидном положении, - заметил Петер.

- Мы и так в незавидном положении, - мрачно сказал Деян. Наездником он за время жизни в Ханруме и пути к Кайраку сделался сносным, но, даже снова сменив трость на удобный костыль, ходоком мог считаться хорошим разве что среди одноногих. Осторожность требовала остановиться и развести огонь. Когда совсем стемнело, так и пришлось сделать.

Они расседлали лошадей; разбили лагерь.

- А помнишь, как мы... - немного обогревшись у костра, начал Петер - и замолчал с выражением беспомощности и отчаяния на лице.

- Я тоже помню, - мягко сказал Деян. - Не начинай.

Быть может, когда-то они - и Эльма, и Петерова Малуха с ними - жгли костер на этом самом месте. Но то пламя навсегда погасло: сколько ни вороши уголь воспоминаний - тепла и света было не вернуть.

Деян отхлебнул из купленного в Кайраке бурдюка крепкого яблочного сидра и привалился спиной к ели.

Он не заметил, как его сморил сон, и очнулся только от предостерегающего окрика Петера. Не разлепив толком глаз, схватился за ружье - но было уже поздно: костер окружили солдаты в потрепанной дарвенской форме.

К костру вышло пятеро, и еще кто-то наверняка скрывался в лесу. Верховодил отрядом молоденький сержант с обритой головой и круглым лицом, приземистый и широкоплечий, с огромными ручищами: ружье в них казалось тростинкой.

Петер выругался и выставил пустые руки на свет. Деян, тоже выпустив оружие, замер на месте: солдаты безотрывно смотрели на него, что не позволяло использовать чары - но возможность могла представиться позже.