Снег как пепел - Рааш Сара - Страница 51

Тоскуя по «дому», я внезапно осознаю, что больше всего винтерианцы нуждаются именно в надежде. Надежда освещает их тусклую жизнь, надежда помогает им переносить страдания. Мне необходимо верить в то, что Мэзер все еще жив, что добивается поддержки и снаряжает армию для похода на Спринг и что однажды он разрушит стены Эйбрила. Но доживу я до того дня или нет — неважно. Я обрушусь на Ангру жестоким смерчем, заставлю его пожалеть о том, что он приказал Ироду засунуть меня сюда, и докажу винтерианцам, что надежда по-прежнему жива.

Я сожалею о том, что позволила себе так долго медлить, ничего не предпринимая. И в один прекрасный день в моей голове рождается план: убить не одного, не двух солдат, а уничтожить их так много, чтобы с плеч винтерианцев упала хотя бы часть гнета. Это не будет свободой, но будет первым шагом на пути к ней.

Город работает исправно и слаженно, подобно прилежно управляемой машине. График здесь соблюдается ежедневно, и я запоминаю, в котором часу нас будят, в котором часу отпускают, когда сменяются охранники. Четкий распорядок дня целесообразен, не спорю, но при этом становится уязвимым местом солдат: он становятся предсказуемыми.

К примеру, я знаю, что солдаты, расставленные на трапах, сменяются в полдень и со строительных лесов сходят все винтерианцы — они собираются вокруг детей и их кувшинов с водой. На несколько минут на трапах не остается ни одного винтерианца, но зато солдат Спринга становится вдвое больше — часть из них уходит со своего поста, а часть, наоборот, приходит на пост. И хотя Ирод разоружил меня задолго до нашего приезда в Эйбрил, у меня все еще есть кусочек металла — пряжка на ремне, удерживающем штаны. Поэтому после очередного бесконечного дня работы у стены я забираюсь в клетку с Нессой, Коналлом и Гарриганом, жду, пока солдаты нас запрут, и тихонечко снимаю пряжку с кожаного ремня.

Несса с братьями наблюдают за тем, как, скорчившись в углу, я разламываю пряжку и одной ее частью затачиваю другую. Скоблю металлом по металлу так сосредоточенно, что даже не слышу, обращалась ли ко мне Несса, перед тем как заснуть. А к утру я сжимаю в ладони прекрасный маленький нож — длиной в мой указательный палец и с заточенным как лезвие краем. Я сжимаю его так крепко, что он впивается в мою кожу, когда я присоединяюсь к тем, кого отобрали для работы.

Ничего не меняется. Торбы, камни на спине, хождение вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз по скрипучим деревянным лесам. Прежде чем начать подъем, я внимательным, но быстрым взглядом окидываю всю конструкцию. Деревянные настилы опираются на горизонтальные балки, идущие по правую сторону лесов, и вертикальные стойки, расставленные на каждом углу. Если ослабить эти стойки и сломать нижнюю балку, когда в полдень будет происходить смена охраны… Если мой поступок вдохнет в винтерианцев хотя бы крошечную искру надежды, то это того стоит.

Сжимая самодельный нож в ладони, я каждый раз провожу лезвием по вертикальным деревянным опорам. Стойки тонкие, как мое запястье, дерево высохло на солнце и покоробилось, так что на нем проще простого оставлять маленькие зарубки. Но я делаю их только на стойках с правой стороны и так медленно, что обрушить их удастся не раньше чем через несколько дней.

Через три дня усилия приносят плоды. Сама я вижу, как углубились тонкие линии зарубок, но любой другой проходящий мимо их не заметит, приняв за естественный износ дерева. На третий день, в полдень, мое сердце начинает биться все сильней и сильней. Почти готово, еще чуть-чуть — и сломается. Но что, если я просчиталась и леса обрушатся слишком рано? Что, если из-за этого насмерть разобьются десятки винтерианцев? Однако у меня нет времени на сомнения.

Мой план удастся.

Полдень знаменуется скрипом открывающихся ворот. Он эхом разносится по двору — визгливый вой, заставляющий меня нервничать. Я делаю глубокий вдох и замедляю шаг, пропуская вперед спускающихся с трапов к воде винтерианцев. Медленно выдыхаю, наблюдая за тем, как последний винтерианец ступил с лесов на землю.

Пора. Мимо меня вереницей проходят солдаты, направляющиеся на свои посты. Я подсчитываю их, добавляя количество к тем, что стоят наверху. Двадцать четыре человека.

Я прохожусь ножом по конечной стойке последний раз, углубляя сделанную за эти три дня выемку. Со всей силы ударяю по стойке плечом, ломая слабое дерево надвое. И продолжаю спуск, уставившись на стоящих впереди меня людей — винтерианцев, пьющих воду из глиняных ковшей. Одна за другой трещат и ломаются правые опоры.

На мгновение все замирают. Затем, осознав, что происходит, солдаты Спринга кричат, и стойки рушатся вниз. Винтерианцы, раскрыв рты, наблюдают за падающей конструкцией. Солдаты Спринга бросаются к ней, словно могут чем-то помочь, словно могут остановить. Я не могу перестать ухмыляться.

«Надеюсь, ты почувствуешь, как они умирают, Ангра, — думаю я, и мои ноздри гневно раздуваются. — Надеюсь, ты почувствуешь, как ломаются их тела».

— Ты!

В хаосе обрушивающихся лесов, в облаке поднявшейся пыли на меня смотрит солдат. Его лицо перекошено лютой яростью, рука указывает на меня.

— Ты сделала это! — ревет он.

Откуда он знает? Может, видел, как я ударила стойку плечом и мою ухмылку? Я всего лишь подтверждаю его подозрения улыбкой до ушей и поднятым чудо-ножичком. Мне уже все равно. Я показала винтерианцам, что борьба со Спрингом возможна. И мне даже не нужно оглядываться, чтобы посмотреть, какие эмоции переполняют их: удивление, облегчение или страх.

Я смогла бы закрыть глаза на то, что меня ждет, и принять уготованную мне судьбу, каким бы смертоносным ливнем она ни пролилась… если бы не прорезавший воздух внезапный крик:

— Не трогай ее!

Маленький мальчик. Тот, которого чуть не наказали, когда он предложил мне воды. С тех пор он постоянно извиняется передо мной взглядом, но в его больших голубых глазах светятся также любопытство и решительность. Каждый раз, когда он смотрит на меня, его пальцы сжимаются на ковше с водой. И каждый день он дергается в мою сторону, желая помочь мне, но останавливается, поддаваясь страху. Но сегодня он отбрасывает страхи и кидает ковш на землю, разбивая его на мелкие осколки. Он бежит через двор ко мне, мимо толпы винтерианцев, застывших с открытыми ртами и глазеющих на оседающую груду дерева, камней и пыли.

Все взгляды прикованы к нему:

— Не трогай ее! Я хочу, чтобы она жила! Не делайте нам больно! Перестаньте делать нам больно!

Его голос пронзает меня — он острее ножа в моей руке, смертоноснее только что обрушившихся лесов. Я хватаюсь за сердце. Его убьют. Из-за меня. Солдат разворачивается, когда мальчик останавливается перед ним. Круглое личико ребенка раскраснелось от злости, руки сжаты в кулачки, глаза яростно горят. Он скалится на солдата, словно одним своим видом способен препятствовать нападению.

Солдат тянет руку к плети. Это происходят прямо на моих глазах, и я в ужасе кричу:

— Нет!

Слово никого не останавливает. Я начинаю понимать, что сейчас натворила. Ведь я могла убить своих людей! И теперь из-за меня пострадает ребенок.

— Винтерианский недоносок, — шипит солдат, сдергивая плеть с крючка на поясе.

Одно движение, и раскрученная плеть опускается на мальчика, срывая плоть с хрупкого тела. Ребенок валится на колени.

— Нет! — кричу я снова, бросаясь вперед, но холодные руки оттаскивают меня, а ножик выскакивает из ладони и падает в пыль.

Я вырываюсь, но винтерианцы не отпускают меня, сверля непреклонными взглядами.

— Ты сделаешь только хуже, — тихо говорит один.

Мальчик кричит, и единственный звук, прерывающий этот крик — щелканье плети.

— Я не могу просто стоять и смотреть на это, — огрызаюсь я. — Не могу бездействовать.

Я не жалею о том, что обрушила строительные леса. Но я никогда не прощу себе, если позволю хотя бы одному винтерианцу страдать. На глаза наворачиваются слезы, и все размывается. Я наконец вырываюсь и кидаюсь к мальчику. Его спина превратилась в кровавое месиво, а сам он сжался клубком на земле. Я опускаюсь перед ним на колени и тянусь к беловолосой голове. Я вцепляюсь в него, как должна была вцепиться в винтерианца, который потерял равновесие из-за тяжелого камня и которого словно магнитом притянула к себе земля.