Гламуру вопреки - Ямпольски Карен - Страница 55

«Без тебя совсем не то», — написала Росарио.

«Ты так меня вдохновляешь», — написала Джоселин, беженка из «Фэшенисты».

Минди написала, что скучала по мне.

Все поставили свои подписи: Пол, Ти-Джей и даже Эллен. От ее радушия у меня кровь закипела в жилах.

Кейси доложила, что мой адвокат связался с ней и сказал, что юридическая служба «Нестром» еще не обращалась к нему на предмет продления моего контракта, срок которого истекал в июле. А значит, пришло время решать, продолжу ли я переговоры или спасусь бегством. В последнее время я часто думала над предложением Линн Стайн, но сомневалась, что мне хватит сейчас энергии и упорства, чтобы открыть новый журнал.

Я решила выиграть немного времени и пока что возобновить военные действия. И первым моим трофеем должно было стать расположение издателя.

Я постучала в его новый кабинет (прежнее логово Лиз) и, открыв дверь, увидела, как он распаковывает вещи. Офис Лиз с ее уходом выглядел на удивление пустым — без всех этих бесценных предметов искусства и расставленной по фэн-шуй мебели.

— Простите за беспокойство, — сказала я, — но мне не терпится с вами познакомиться.

Лицо мужчины озарилось дружелюбной улыбкой. Ему было на вид далеко за сорок или чуть за пятьдесят: возраст выдавали лишь редеющие каштановые волосы, тогда как лицо осталось довольно молодым. Встреть я его на улице, скорее всего, приняла бы за адвоката какой-то крупной корпорации или политика. Образ журнального издателя не вязался с простым синим костюмом, белой рубашкой и полосатым галстуком. И пусть одет он был более чем непритязательно, в нем сразу ощущались душевное тепло и открытость.

— Вы, должно быть, Джилл Уайт, — сказал он, пожимая мне руку.

— Так точно.

— Моя дочь обожает ваш журнал, — сказал он. — В свои восемнадцать она, наверное, слишком молода для подобного чтения, но она всегда развивалась быстрее остальных девочек. Уезжая в колледж, она даже забрала с собой подшивку старых номеров.

Я представила его эдаким добропорядочным папашей, который устраивает в своем загородном доме барбекю по выходным и ходит болеть за своих детей, играющих в младшей бейсбольной лиге.

— Спасибо, — сказала я. — Надеюсь, вы тоже в скором времени станете поклонником нашего журнала.

— А я уже ваш поклонник, — сказал он. — И я очень доволен, что буду сотрудничать с вами.

Начало было положено, и начало замечательное. Я сразу поверила, что этот мужчина сделает все возможное, и хотела поскорее испытать его в деле. А вдруг он будет хорошо продавать рекламные полосы, чем задобрит власть имущих, и те наконец оставят меня в покое?

Из его офиса я ушла с приглашением на ознакомительный обед в кармане. А в свой пришла уже с восстановленным ощущением безопасности. С тех пор как Лиз свалила, на небе стало гораздо меньше туч. Быть может, «Джилл» еще ожидало безоблачное будущее…

От этих мыслей я взбодрилась, а потому, когда Минди неожиданно позвала меня на обед, согласилась без лишних раздумий, хотя работы оставалось еще немало.

Выглядела она замечательно.

— Я понимаю, что тут столько всего накопилось, — сказала она, — но если вдруг надумаешь перекусить на скорую руку…

Мы очень славно пообедали в карибском ресторанчике в Хеллзкитчен, куда не осмеливались соваться остальные работники «Нестром». Минди, чудесным образом преображенная, рассказывала мне о том, как она пытается возродить отношения с мужем и как время, проведенное с детьми, давало ей силы продолжать борьбу с пагубной зависимостью. Я была очень рада слышать, что она счастлива. Ее врожденное умение проявлять материнскую заботу — именно то, что меня первым делом привлекло в ней, — возвращалось к ней.

— Я очень тебе благодарна за то, что ты поверила в меня и дала мне еще один шанс, — сказала она. — И я еще раз хочу попросить прощения за то, что так поступила с тобой…

— Я ведь уже говорила тебе, Минди: ты классный выпускающий редактор. Я не хочу тебя терять.

— Дело в том, что Эллен всегда каким-то непостижимым образом удавалось мною помыкать, — продолжала она. — В ходе лечения это наконец-то стало очевидно. В колледже я всегда писала за нее рефераты, пока она проводила время со своим парнем и подружками по женскому обществу. Когда мы впервые стали работать вместе, я отдувалась за ее проступки. Потом она сделала из меня палача для своих постоянно меняющихся гувернанток. А потом, не успела я опомниться, как она уже устроила меня на эту работу и вынудила следить за тобой. С ума сойти! Я уже взрослая женщина, а до сих пор готова на все, лишь бы набиться ей в друзья и затесаться в ее компашку.

Я наконец-то поняла. Минди — это была я сама в четырнадцать лет. Ученица в Хиллэндере, которая отчаянно тщится понравиться Алисе Форд и ее друзьям, но терпит поражение. И я невольно перефразировала совет, который сама недавно услышала:

— Ты уже не в колледже, Минди. Ты принадлежишь самой себе, и ты не должна бояться слабой женщины, напуганной твоим интеллектом. Она пытается унизить тебя, чтобы удержаться на высоте, чтобы никто не смог разоблачить ее фальшивую сущность.

— Да я и сама это уже понимаю, — сказала она, вытирая тарелку кусочком хлеба.

— Одна великая женщина сказала: «Когда вы добиваетесь успеха, то приобретаете ложных друзей и истинных врагов. Но все равно добивайтесь успеха».

— Ого, — задумчиво кивнула Минди. — А что это за великая женщина?

— Моя подруга Сара, — ответила я.

14

Чудо-ребенок в поисках новых чудес. — «Крейнз», апрель 2005 г.

Мои родители прикладывали столько усилий, чтобы мы с братом не привязывались ни к людям, ни к вещам. И все их благие намерения привели к тому, что я была абсолютно не приспособлена к расставаниям.

Одна моя детская травма вспоминается первой, если я хочу привести пример противостояния собственных инстинктов и родительских уроков. Мне было семь лет, когда в коммуне поселился Бэй. Ему было, должно быть, немного за двадцать; я помню, что считала его довольно старым, практически таким же древним, как родители. Но, несмотря на разницу в возрасте, я втрескалась в него по уши.

Бэй в шутку называл себя «шатуном-болтуном» из-за своей неспособности подолгу оставаться на одном месте. В коммуне он прожил около года — довольно солидный, по его меркам, срок.

Мы с Алексом обожали Бэя, потому что он говорил с нами как со взрослыми и всегда показывал, как мы ему дороги. Помню, он однажды сказал Алексу, что тот вырастет великим мыслителем. Мне же он прочил будущее великой сердцеедки — такой я была красавицей. Я не вполне понимала, что он имеет в виду, но слова его запали мне в душу. В те годы я была нескладной тощей девчонкой, и больше никому не приходило в голову связывать меня с понятием «красота».

Бэю, похоже, тоже нравилось быть с нами: мы играли в шашки или прятки, или же он попросту рассказывал о своих скитаниях. Больше всего я любила именно его истории. Он рассказывал, как обучился мореходному делу в Греции, как взбирался на холмы в Швейцарии или бродил по дорогам Патагонии, волоча за собою сломанный мотоцикл. Все эти истории распаляли мое воображение, позволяя мне вырваться за пределы нашей деревни в Джорджии. Я могла слушать его бесконечно.

Но лучше всего я помню, насколько Бэй был хорош собой. Его развевающиеся на ветру волосы, опаленные солнцем; здоровый золотистый загар; глаза цвета аквамарин; ямочки на щеках — такие глубокие, что их было видно даже сквозь неизменную белую щетину. Он был похож на парня из рекламы. Ну просто глаз не оторвать.

Да, я с самого начала знала, что такое «шатун», и — да, я знала, что рано или поздно Бэй уйдет. И все-таки в тот день, когда он сказал, что уезжает, мое сердце разбилось. Я плакала навзрыд и, помню, все придумывала, как бы задержать его подольше. «Милая моя, я же шатун, я шатаюсь по свету, — сказал он, утирая мне слезы. — У меня наготове столько историй о тебе, которыми я хочу поделиться с людьми по всему миру. Как же у меня это получится, если я останусь здесь?»