Чужое - Данихнов Владимир Борисович - Страница 62

Шилов спросил у крайнего в очереди, толстого беззаботного мужичка в панаме:

– Что за остановка?

– Планета Жужелица, – весело произнес толстяк, смешно разводя руки, – такой вот коленкор.

– Жужелица?

– Ага. Планета, где не будет горестей, а только сплошное амфетаминовое счастье.

– Планета наркоманов, что ли?

– Ну зачем же так грубо? Это метафора. Наверное. Я не знаю, сам никогда не был на Жужелице, потому что когда очередь подходила к концу, время стоянки заканчивалось, и поезд отбывал. Да и что такое метафоры я тоже не знаю. Ага.

– Вы часто здесь проезжали?

– Конечно! Я на этом поезде только и езжу, туда-сюда, туда-сюда, но никак не могу попасть на райскую планету. Пробовал очередь за сутки занимать, все равно не помогает, ага. Если прохожу на сутки раньше, никого еще нет и занимать как бы не за кем, я отхожу на полчасика, позавтракать там, то, се, или просто по нужде, а когда возвращаюсь – вот она, очередь, длинная, зараза, как удав!

– А дождаться пассажира и сдать очередь не пробовали?

– Это приходило мне в голову, ага. И я даже сдавал пару раз очередь, но когда возвращался, тот, кому я сдал очередь, таинственным образом исчезал, а вместо него появлялась огромная очередь. Поди, им докажи! Иногда мне кажется, что эта очередь – единый живой организм, призванный не пускать меня на Жужелицу.

– Понятно… послушайте, вы не видели здесь молодого парня в военной фуражке и светлом костюме? Или таких маленьких серолицых гномов? Или их всех вместе?

– Не-а… – толстячок помотал головой. – Но можете спросить у прорицательницы, которая живет в одиннадцатом вагоне.

– Она на самом деле прорицательница?

– Не она, а он.

– Почему тогда не прорицатель? – удивился Шилов.

Толстячок пожал плечами:

– Не все дано нам узнать. Эта прорицательница сильна и, говорят, с точностью до секунды может предсказать прибытие и отбытие поезда. Ее зовут Информа; не правда ли, прекрасное имя? Ваш парень в военной фуражке – поезд?

– Не совсем.

– Хм… тогда она вам вряд ли поможет. Идите лучше сразу в десятый вагон. Там все и выяснится.

– Почему?

– Не знаю. Это просто фраза такая. В десятом вагоне всегда все выясняется.

– А если я пойду дальше, к девятому, к восьмому?

– О-о… те знания, которые могут открыться вам там, не предназначены для людей. Не советую.

Шилов пожал плечами и, разогнавшись, протаранил очередь. Его не пускали, отталкивали, вжимали в стену и спрашивали: вы не знаете, за чем мы стоим? Шилов знал и отвечал: вы стоите в очереди, чтобы попасть в амфетаминовый рай. Какая-то старушка с плетеной корзинкой, полной куриных яиц, громко смеялась, будто кудахтала, и объясняла всем, что Шилов врет, что очередь совсем не на планету, а вовсе даже за говяжьими сардельками. Она хватала Шилова за руку и визжала: «Люди добрые, остановите подлеца, без очереди сосисками полакомиться хочет! Их там мало, последние заберет!» Старушку поддерживали, но приближаться к Шилову опасались, потому что выглядел он страшно и готов был взорваться буквально в любой момент. У тамбура его остановил поджарый мужичок в фуфайке и валенках, оказавшийся проводником.

– Гражданин! Соблюдайте, пожалуйста, очередь. Все сойдут, не беспокойтесь. И сосисок на всех хватит.

– Мне не сходить, мне в следующий вагон, – сказал Шилов. – Хватит уже, черт возьми! Надоели ваши игры, у меня брат пропал, на самом деле пропал, понимаете?

– Я понимаю, – сказал проводник. – У вас брат пропал, у меня брат пропал. В этом вагоне у всех кто-нибудь из родственников да пропал. Понимаете? Такой это вагон. Здесь все живут как во сне и желают поскорее сойти, потому что не видят смысла в жизни без пропавшего родственника. Без любимого родственника. Вы любили своего брата?

– Да. – Шилов оттолкнул проводника. – Посторонитесь.

Проводник едва удержался на ногах, ударился о стену, и это событие стало сигналом для остальных. Они кинулись на Шилова всем скопом, царапая его и лягая, а Шилов, погребенный под человеческой кучей-малой, в прорехи между телами видел спокойно подбрасывающего мяч негра и мужичка в панаме, который осторожно пробирался мимо кучи, чтобы наконец сойти на планету Жужелица. Оказавшись против головы Шилова, которая точно прыщик торчала из нагромождения тел, он шепнул:

– Спасибо вам! – И нырнул в тамбур.

Шилов держался как мог, но даже замедление времени ничего не дало, потому что здесь кроме серых людей были и настоящие, которые тоже умели всячески истязать время. Шилова схватили за руки и за ноги и потащили по коридору. Он тут же успокоился, потому что несли его как раз к нужному вагону. Его швырнули во тьму телепортера, и он зажмурил глаза, ожидая удара, но удара не было еще минут десять, пока он болтался в белом космосе как в горячей манной каше, а потом космос исчез, появился тамбур, и Шилов пребольно ударился головой о заплеванный пол. Он встал на ноги и долго рассматривал анфиладу купе с хлопающими дверьми.

Шилов прошел по вагону, наступая на следы мотоциклетных шин, оставленных на полу, вздохнул. В вагоне пахло цитрусовыми. В третьем по счету купе Шилов обнаружил картонный ящик, в котором в беспорядке валялись лимоны, апельсины и мандарины. Некоторые плоды начали гнить. Шилов вошел в это купе и внимательно его оглядел, но кроме ящика с фруктами и граффити на стенах здесь ничего не было. Впрочем, под нижней полкой Шилов что-то заметил, какой-то бумажный уголок. Он наклонился и поднял эту штуку: ею оказался бумажный пакетик с лимонной кислотой.

В окно кто-то стукнул. Шилов, выронив пакетик, обернулся. С той стороны окна на него смотрела и улыбалась маленькая ясноглазая фея. Она еще раз стукнула по стеклу маленьким кулачком и улыбнулась ослепительнее. Шилов ухмыльнулся в ответ. Пролетавшая мимо комета разрубила фею на две половинки, стекло с той стороны заляпало кровью, улыбчивая голова подобно слезе ангела сползла по стеклу к раме. Шилов сжал зубы, поспешно отвернулся. И сразу попал в замедленное пространство, наблюдая за полетом обернутой в вощеную бумагу бомбы. Кто-то низким голосом гоготал рядом: га-а-а, га-а-а, га-а-а, но бомба продолжала лететь, и думать было некогда, Шилов кинулся бомбе навстречу с умопомрачительной скоростью и, действуя больше интуитивно, схватил ее на лету и вышвырнул в коридор. Упал на пол, закрыл голову руками. Услышал, как из коридора доносится: га-а-а, га-а-а, г… о-о-ой, б-б-л-л… а потом рвануло. Горячее дыхание взрыва, кажется, сожгло волосы на голове Шилова.

Когда вагон перестало трясти, он встал на ноги, случайно наступил в ящик с цитрусовыми. Шилов успел еще подивиться, почему взрывная волна его не тронула. Может быть, так задумано программистами. А может ошибка.

Он наклонился, выбрал более-менее уцелевший лимон и вгрызся в него, чувствуя, как сводит скулы. Лимонный сок стекал по подбородку, капал на пол. Шилов вышел в коридор, где почти сразу споткнулся о лежащего на полу Вернона. Выглядел английский делец ужасно: левая сторона его тела обгорела, кожа на лице покраснела и кое-где надулась пузырями. Глаза он старательно жмурил и хныкал.

– Доигрался? – спросил Шилов, пиная Вернона в бок. Он переступил его, нашел чуть в стороне связку ключей – наверное, ту, которая принадлежала проводнику Мирреру, поднял ее, запихнул в карман. Дожевывая лимон, повернулся к Вернону. Тот открыл глаза и молча смотрел на него.

– Зачем ты все это творишь? – спросил Шилов, показывая на раскуроченные полки и оплавленные стены.

– Мне скучно, – сказал Вернон и закашлялся. Кровь брызнула на его помявшийся немнущийся костюм. – Знал бы ты, Шилов, как мне скучно. Что ты знаешь о скуке, скажи мне?

– Мне скучно думать о скуке, Вернон. Я должен найти своего брата, который покалечился по твоей вине. Он пропал. Я должен отыскать его. Ты меня слышишь, английская скотина?! – Он снова пнул Вернона и прислонился к стене, шепча: – Отдышись, Шилов, успокойся… ты же, мать твою, интернационалист, а не какая-нибудь фашистская скотина.